Содержание материала

 

Преддверие

"Выиграть войну с Германией значит осуществить великое историческое дело. Но выиграть войну ещё не значит обеспечить народам прочный мир и надёжную безопасность в будущем. Задача состоит не только в том, чтобы выиграть войну, но и в том, чтобы сделать невозможным возникнове ние новой агрессии и новой войны, если не навсегда, то по крайней мере в течение длительного периода времени". И. Сталин

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА.

1945г. Приказы в связи с освобождением войсками 1-го Белорусского фронта столицы Польши - Варшавы; войсками 1-го Украинского фронта - городов Пшедбуж, Радомс

ко, Ченстохов. Участие в работе Крымской конференции США, Великобритании и СССР. Подписание в Кремле "Договора о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Кольской республикой". Приказы в связи с прорывом обороны немцев войсками 1-го Белорусского фронта, ворвавшимися в Берлин с востока, в связи с прорывом обороны немцев на реке Нейсе войсками 1-го Украинского фронта, ворвавшимися в Берлин с Юга, и в связи с овладением войсками 4-го Украинского фронта городом Опава /Чехословакия/. Приказ в связи с полным окружением Берлина войсками 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронта, соединившимися северо-западнее Потсдама, и в связи с овладением войсками 3-го Белорусского фронта городом и крепостью Пиллау. Присутствие на первомайском параде. Приказ в связи с овладением городом Берлин, в связи с завершением ликвидации группы немецких войск под Берлином и в связи с овладением городами Росток, Варнемюнде, Рибнитц, Марлов, Лааге, Тетеров, Миров. Приказ в связи с освобождением Праги. Приказ по войскам Красной Армии и Военно-Морскому флоту в связи с победоносным завершением Великой Отечественной войны. Выступление по радио с обращением к советскому народу. Речь на приёме в Кремле. Осмотр в Кремле новых образцов послевоенной продукции, выпущенных Горьковским автозаводом. Участие в работе 12 сессии верховного Совета СССР 1 созыва. Присутствие на Параде Победы в Москве. Выступление с речью на приёме в Кремле. Присвоение высшего воинского звания - Генералиссимус Советского Союза. Приём в Кремле участников юбилейной сессии Академии Наук СССР. Участие в Берлинской конференции трёх держав. Обращение к Советскому народу в связи с успешным окончанием войны с Японией. Приказ по войскам в связи с завершением войны с Японией.

" -Однажды Берия предупредил Сталина, что дача заминирована. "Ну что ж пойдём искать мину", - сказал Ста

лин. Взял с собой солдата с миноискателем и вдвоём направились вокруг дачи. Ничего не обнаружили.

- Сталин был по природе человек не робкого десятка и очень любил людей талантливых и храбрых. Таких, как, скажем Рокоссовский, - говорит Молотов. - Первые годы охраны, по-моему, не было. Тогда все ходили пешком. И Сталин. А вот когда начались новые покушения в 1928 году... На границе были пойманы с бомбами. Эсеровского типа люди. Они, террористы, смелые...

А тогда достаточно было убить Сталина, ещё двух-трёх, и всё могло рухнуть.

Помню, метель, снег валит, мы идём со Сталиным вдоль Манежа. Это ещё охраны не было. Сталин в шубе, валенках, ушанке. Никто его не узнаёт. Вдруг какой-то нищий к нам прицепился: "Подайте, господа хорошие!" Сталин полез в карман, достал десятку, дал ему и пошли дальше. А нищий нам вслед: "У, буржуи проклятые!" Сталин потом смеялся: "Вот и пойми наш народ! Мало даёшь - плохо, много - тоже плохо!" /Молотов -Чуеву/

"У Сталина была удивительно сильная память. Я не встречал людей, которые бы так много помнили, как он. Сталин знал не только всех командующих фронтами и армиями, а их было свыше ста, но и некоторых командиров корпусов и дивизий, а также руководящих работников Наркомата обороны, не говоря уже о руководящем составе центрального и областного партийного и государственного аппарата. В течение всей войны И. В. Сталин постоянно помнил состав стратегических резервов и мог в любое время назвать то или иное формирование". Вспоминает Маршал Василевский: "Сталин позвал меня к телефону. Он попросил меня напомнить, где находится Иваново-Вознесенская ополченская дивизия. "Я что-то забыл", - добавил он.

Я не жаловался в те времена на свою память, но замешкался - дивизия передислоцировалась, и я не смог сразу

назвать точно место её нахождения на данный момент. Сталин немного подождал, а потом говорит: "Ладно, не надо, я вспомнил", -и повесил трубку. Такая память давала Сталину преимущество как Верховному Главнокомандующему. Он не нуждался в постоянных справках, хорошо знал обстановку на фронтах, положительные стороны и недостатки военачальни ков, возможности промышленности удовлетворить запросы фронтов, наличие в распоряжении Ставки запасов вооружения, артиллерии, танков, самолётов, боеприпасов, горючего, так необходимых войскам, и сам распределял их по фронтам".

"Полностью согласен с Г. К. Жуковым по поводу злополучного глобуса. Его в рабочем кабинете И. В. Сталина не было, он находился в его комнате отдыха, а туда мало кто приглашался. У Сталина всегда имелись подготовленные Генштабом рабочие карты по всем направлениям и театрам войны, в каких была необходимость...

Сталин прочно вошёл в военную историю. Его несомненная заслуга в том, что под его непосредственным руководством как Верховного Главнокомандующего Советские Вооружённые Силы выстояли в оборонительных кампаниях и блестяще провели все наступательные операции. Но он, насколько я мог наблюдать, никогда не говорил о своих заслугах. Во всяком случав, мне этого не приходилось слышать. О просчётах же, допущенных в годы войны, он сказал народу честно и прямо в своём выступлении на приёме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945года...

Иногда Сталин прерывал доклад неожиданным вопросом, обращённым кому-либо из присутствующих: "А что думаете вы по этому поводу?" Или: "А как вы относитесь к такому предложению?" Причём характерный акцепт делался именно на слове "вы", Сталин смотрел на того, кого спрашивал, пристально и требовательно, никогда не торопил с от

ветом. Вместе с тем все знали, что чересчур медлить нельзя. Отвечать же нужно не только по существу, но и однозначно. Сталин уловок и дипломатических хитростей не терпел. Да и за самим вопросом всегда стояло нечто большее, чем просто ожидание того или иного ответа...

У него был аналитический ум, способный выкристал лизовать из огромной массы данных, сведений, фактов самое главное, существенное. Свои мысли и решения Сталин формулировал ясно, чётко, лаконично, с неумолимой логикой. Лишних слов не любил и не говорил их". /Устинов Д. Ф. /

"Я не смог скрыть удивления тщательностью, с которой Ставка анализировала боевые действия, и у меня невольно вырвалось:

- По каким же картам следит Верховный за нашими действиями, если видит больше и глубже нас?

Николай Фёдорович улыбнулся:

- По двух и пятисоттысячным за фронтом и по стотысячным за каждой армией. Главное же, на то он и Верховный, чтобы подсказывать нам, поправлять наши ошибки..." /Генерал армии С. Штеменко/

"Сталин симпатизировал Рузвельту как человеку, и он ясно давал это нам понять, рассуждая о болезни президента. Нечасто Сталин дарил симпатии деятелям другого социального мира и ещё реже говорил об этом.

Были и другие случаи выражения чувств со стороны Сталина по отношению к тем или иным людям. Например, Сталин в период Потсдамской конференции при всех участниках расцеловал скрипачку Баринову и пианиста Гилельса, которые прекрасно выступили после официального обеда". /А. Громыко/

"Военные знают - бывало так в боях - высаживают два десанта: один основной, а другой дополнительный, второстепенный, отвлекающий. Развиваются боевые действия, и вдруг этот второстепенный со временем становится значительным, а порой важным и, наконец, главным. Так бывает

не только во время войны, но и обычные дни мирной жизни: делаешь сразу два дела - своё, повседневное и, кроме того, что-то попутное. И глядишь, то, что считал чем-то для себя личным, если хотите, интимным, через некоторое время становится особым, значительным, необходимым и для людей. Вот и кажется мне теперь, что рассказ о нестандартной фигуре Сталина, к которой не раз ещё будут обращаться историки, представляет интерес, особенно если об этом вспоминают люди, с ним общавшиеся. /А Громыко/.

"Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определённо го отношения к обсуждаемому вопросу. Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы чётко сформулировать мысль.

Глядя на Сталина, когда он высказывал свои мысли, я всегда отмечал про себя, что у него говорит даже лицо. Особенно выразительными были глаза, он их временами прищуривал. Это делало его взгляд ещё острее. Но этот взгляд таил в себе тысячу загадок.

Сталин имел обыкновение, выступая, скажем, с упрёками по адресу того или иного зарубежного деятеля или в полемике с ним, смотреть на него пристально, не отводя глаз в течение какого-то времени. И надо сказать, объект его внимания чувствовал себя в эти минуты неуютно. Шипы этого взгляда пронизывали". /А Громыко/


СЛОВА АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Дело Господа - наложить табу Закона на запретные плоды. Дело сатаны - нашёптывать - "Ешьте, не умрёте, солгал Бог". Дело человека - выбор. Что слушать - Голос, Зов Творца или льстивые лукавые нашёптывания. Дело пастыря, государственного деятеля - по возможности оградить, избавить свой народ от этих смертоносных нашёптываний, а не усиливать их многократно. "Избавлять от Лукавого", а не толкать неразумных детей Неба в пропасть многотрудного полуживотного существования в рабстве у дурной материальности - такой кесарь, пастырь-государственник становится орудием, рупором соблазна, полководцем в армии сатаны, приведшим на сторону тьмы своих подданных. Не только за себя, но и за их души будет такой кесарь отвечать на Суде.

Чтобы пробудить дремлющие в человеке дионисийс кие силы - тёмную, изнаночную стихию первородного греха, нужны определённые условия. Так вот -угодный Богу пастырь должен соблюдать противопожарную безопасность в своём государстве, а не раздувать огонь и не бездейство вать, ибо "молчанием предаётся Бог".

Народ не очень-то представлял себе, что такое хорошо, ибо даже в среде духовенства не всегда находил свет. Но он знал, что такое плохо, искал Путь методом от противного. А это уже очень много.

Раз в десять-пятнадцать лет оборотни из партии власти, заражённые вампиризмом овцы / "зажиревшие" по Евангельскому определению/ - отбраковывались, отделялись от здоровых. После смерти вождя оборотни постепенно расплодились, заразили всё стадо и страна рухнула.

"- Какие, на ваш взгляд, у Сталина были отрицатель ные черты?

- Отрицательные? Я такой вопрос себе не ставил никогда, - говорит Молотов, - Так сразу не ответишь, потому что однобоко будет выглядеть. Он крутой по характеру человек. Но в то же время справедливый очень был.


А его всё равно любили. Его очень любили...

- Сталин называл людей "винтиками"...

- Винтики-то винтики, но важно, в какую сторону они вращаются, - говорит Молотов, - Его искренне любили. Это не просто накачивание. Хорошее отношение к нему было".

- Сталин говорил: "Правду охраняют батальоны лжи".

Хрущёв намекнул, что Сталин убил Кирова. Кое-кто до сих пор в это верит. Зерно было брошено. Была создана комиссия в 1956 году. Человек 12 разных смотрели много документов, ничего против Сталина не нашли. А результаты не опубликовали". /Молотов-Чуев/

"Лидеры этих группировок /и некоторых более мелких/ с годами превратились в жалких буржуазных перерожден цев, запуганных империализмом, потерявших веру в социализм. Они зашли настолько далеко в борьбе против партии и её руководства, что фактически превратились в оголтелых врагов партии и дела социализма , в группы и банды заговорщиков, поставивших своей целью свержение Советской власти. Они всё больше сближались между собой, готовили гнусный контрреволюционный заговор и военный переворот, чтобы вернуть страну к капитализму, к восстановлению власти буржуазии, как видно, рассчитывая удобнее устроиться при такой власти. При вынужденно безотлагательном проведении решительных мер по выкорчёвыванию и разгрому упомянутых контрреволюционных группировок и организованных ими преступных банд, готовивших государственный переворот, - а это было признано самими обвиняемыми на открытых судебных процессах - имелись, конечно, и серьёзные ошибки и неправильности, которые не могут не вызвать глубокого сожаления. Особенно по той причине были возможны такие ошибки, что на отдельных стадиях расследование попадало в руки тех, кто затем сам был разоблачён в предательстве и разных враждебных антипартийных и антисовет ских делах. Эти запоздало разоблачённые перерожденцы -

предатели в органах госбезопасности и в парторганизациях, как это очевидно, иногда сознательно толкали к некоторым неправильным мерам, направляя их против честных партийцев и беспартийных. Партия, Советское государство не могли допускать медлительности или задержек в проведении ставших совершенно необходимыми карательных мероприятий". /В. Молотов/

"В движениях Сталин всегда проявлял неторопливость. Я никогда не видел, чтобы он, скажем, заметно прибавил шаг, куда-то спешил. Иногда предполагали, что с учётом обстановки Сталин должен поскорее провести то или иное совещание, быстрее говорить или торопить других, чтобы сэкономить время. Но этого на моих глазах никогда не было. Казалось, само время прекращает бег, пока этот человек занят делом. /А. Громыко/

"Однажды разговор зашёл о бессмысленности упорства гитлеровского командования и сопротивления немцев в конце войны, когда дело фашизма уже было проиграно, только слепые не могли этого видеть. Говорили об этом несколько человек. Сталин внимательно всех выслушал, а потом, как будто подводя итог услышанному по этому вопросу, сказал сам:

- Всё это так. Я согласен с вами. Но в то же время нельзя не отметить одно характерное для немцев качество, которое они уже не раз демонстрировали в войнах, - упорство, стойкость немецкого солдата.

Тут же он высказал и такую мысль:

- История говорит о том, что самый стойкий солдат - это русский; на втором месте по стойкости находятся немцы; на третьем месте...

Несколько секунд он помолчал и добавил:

- ... поляки, польские солдаты, да, поляки". /А. Громыко/

"Сталин относился к той категории людей, которые никогда не позволяли тревоге, вызванной теми или иными неуда

чами на фронте, заслонить трезвый учёт обстановки, веру в силы и возможности партии коммунистов, народа, его вооружённых сил. Патриотизм советских людей, их священный гнев в отношении фашистских захватчиков вселяли в партию, её Центральный Комитет, в Сталина уверенность в конечной победе над врагом. Без этого победа не стала бы возможной.

Позже выяснилось, что напряжение и колоссальные трудности военного времени не могли не подточить, физические силы Сталина. И приходится лишь удивляться тому, что, несмотря на работу, которая, конечно, изнуряла его, Сталин дожил до победы.

Заботился ли о своём здоровье Сталин? Я, например, ни разу не видел, чтобы во время союзнических конференций трёх держав рядом с ним находился врач". /А. Громыко/

* * *

- Так оно и писалось для вас, - вдруг сказала Варя, - Неужели до сих пор не поняла?

И помчалась на свою электричку, оставив Яну размышлять над неправдоподобным мистическим правдоподобием сказанного. Чем более невероятное творилось с ней за последнее время - "Иоанна" на стекле автобусной кабины, бегство в Ильичёвку, невероятное возвращение Гани в ещё более невероятном новом облике, тем менее удивлялась она этим чудесам. Она будто шла по знакомой улице, а вокруг всё явственней проступал совершенно иной таинственный пейзаж, неразличимый ни для кого, кроме неё. Она различала их всё более - очертания неведомых гор, бездонные пропасти, водопады, и именно этот параллельный мир, где происходили немыслимые вещи, становился всё большей реальностью, а не тот, где змеились очереди за двухрублёвыми бананами, заседали худсоветы, бежали граждане на работу и с работы и в баснословно дешёвых доперестроечных ресторанах отплясывали " барабан был плох, барабанщик - бог"...


Она знала одно - этот её новый путь - не просто кружение от поворота к повороту, без цели и смысла - она шла "Куда-то". Неведомое притяжение, одновременно радостное к пугающее, властно влекло её всё дальше от привычных атрибутов и мелочей бытия - знакомые лица, будничные дела, разговоры, само земное время со всё увеличивающейся скоростью неслись мимо, досаждая, как метель в лицо.

Иногда ей приходила мысль - всё ли с ней в порядке? Но ощущение движения - не от серии к серии, от осени к лету, от жизни к смерти, а детское предвкушение неведомо-чудес ного впереди было настолько упоительном, что она решила: если это безумие, то да здравствует!

Принуждала себя делать повседневные дела, снова бегала до изнеможения по ильичёвскому лесу и уже не ждала весточки от Вари, рассудив, что если б можно было, Ганя давно бы искал встречи.

Прошла неделя, другая, наступил июль. На почту она заходила скорее по инерции, и, когда письмо пришло, полчаса собиралась с духом, чтобы распечатать,

Письмо было конспиративным. "Гр. Синегина, посылку можете получить в любое время по такому-то адресу. Администрация."

Господи, за что ей это, она не заслужила... Снова увидеть Ганю... Счастье, оказывается, тоже бывает не по силам, она боялась умереть, не доехав до дачного посёлка Лужино, так сдали нервы. Всю ночь она не спала, снова и снова мысленно прокручивая их встречу и всякий раз умирая при любом варианте. Утром заставила себя пробежаться - день был чудесный, нырнуть с головой в ледяную речушку, даже не почувствовав холода, и выпить стакан чаю, забыв положить сахар.

Ганина "Иоанна" на стене печально глядела из вечности на лошадку с льняной гривой на скамье летящей к Денису электрички.


Она попыталась взглянуть на себя нынешнюю ганиными глазами - женщину около сорока типа Мэри Петровна, загорелую, довольно спортивную, с короткой стрижкой, кое-где морщинками и сединой - но опять было почему-то совершенно невозможно подмалеваться и принарядиться... Пусть так и будет - пропахшее бензином платье цвета хаки, поношенные лодочки без каблуков, которые она всегда надевала за рулём, руки без маникюра и выражение лица княжны Таракановой с одноимённой картины.

Долгий путь в Лужино лежал через всю раскалённую, изнывающую от жары Москву, по кольцевой, затем по шоссе, и ещё куда-то в сторону... Яна запуталась в этих поворотах, устала расспрашивать, ошибаться, возвращаться, снова расспрашивать. И ей уже стало казаться, что Лужино и Ганя - всего лишь мираж, подобный сказочному оазису в пустыне. А кукурузное поле, вдоль которого она ехала, - точь в точь, как Ильичевское, и сейчас за поворотом покажется здание клуба, и всё вернётся на круги своя, мираж рассеется, и она, Яна, переоденется и пойдёт на пруд купаться.

Но за поворотом снова было поле, где-то в километре впереди - посёлок, куда шёл по шоссе прохожий, у которого Яна собиралась спросить дорогу и который, чем ближе она подъезжала, всё более становился похожим на Ганю...

Вместо тормоза она нажала не газ, машина, взревев, рванулась, Яна увидела в зеркале уносящееся ганино - теперь в этом не было сомнений, -лицо, скорее удивлённое, чем испуганное, подумала только: "почти не изменился", а "жигулёнок" всё катился, пока не замер как-то сам собой.

Она вылезла и смотрела, не в силах сдвинуться с места, как Ганя приближается к ней, очень медленно, - это взаимное узнавание было мучительно-сладостным и волшебно-замедленным, как во сне. Он был в рубашке с закатанными рукавами, вельветовых джинсах и каких-то забугорных шлёпанцах без пяток, в руке болталась авоська с буханками.


"Только много седины в его кудрях"... И бородка.

- Мало изменился, - снова подумала она, а может, сказала вслух, потому что Ганя вдруг остановился, одеревенела на губах улыбка, мешая ему, он поднёс к лицу руку, словно пытаясь содрать её, авоська соскользнула к локтю.

Она стояла, ухватившись за раскалённый от июльского солнца багажник, готовая принять все условия нового Гани - пожать протянутую руку, поцеловать подставленную щёку...

- Иоанна,.. - сказал Ганя.

И рванулся к ней, - или она побежала. Соединившее их мгновенное нераздельное объятие не было похоже ни на танец в салоне Регины /соединение душ/, ни на ночь в купе ленинградского поезда /соединение тел/, сочетая в себе и то, и другое, оно было чем-то иным, третьим, не отделяя, как прежде, их объятия от мира, а как бы растворяясь в нём, мире, - в жарком июльском дне, кукурузном поле, шуме электрички где-то за кромкой леса.

Их объятие вмещало весь мир, растворяясь в нём. Мгновение остановилось.

Подруливший ЗИЛ посигналил - они обнимались, оказывается, посреди шоссе. Шофёр высунулся из кабины, сказал весело:

- Ребята, есть восемь кусков рубероида? Не нужно?

И, не дождавшись ответа, умчался.

Они сели в машину. Проехали несколько метров, остановились снова.

"Кудри твои, сокол, что ручьи в горах - пальцы обвивают, в пропасть влекут... Глаза твои, сокол, что мёд в горах - и светлые, и тёмные... И сладкие, и горькие..."

- Иоанна, - повторил Ганя.

Слезы текли у неё по щекам. За воротник, за уши, как в детстве.

- Ничего, я привыкну, - сказала она виновато.

- Значит, тебе легче.


Он сел за руль, она попыталась успокоиться и привести себя в порядок. Остановились у сплошного высокого забора, ворота были такие же сплошные, массивные. Ганя погудел как-то особенно, условно, ворота не сразу открыл мальчик лет двенадцати, как потом выяснилось, Варин старший, пропустил "жигулёнка" и снова стал возиться с засовом.

Заржавел, - сказал Ганя, - машины тут редкость.

Он пошёл помогать мальчику. Старый бревенчатый дом, заросший диким виноградом и плетистыми розами. Ухоженный, наливающийся плодами сад, буйно цветущие ромашки вдоль ведущей к дому бетонной дорожки, запах свежескошенной травы, разбросанной тут же, под деревьями, - всё это, конечно же, тоже было чудом, как и всё, связанное с Ганей.

- А, встретились... - сказала Варя, не вставая из-за стола, будто они с Яной давным-давно знакомы, - Давайте скорей обедать, всё остыло. Дарёнова за смертью посылать.

Ганя сказал, что хлеба не было. Ждал, когда привезут и разгрузят.

Выглядели они оба, наверное, неважно. Сидящие за столом разом и деликатно отвели взгляд, лишь варин муж Глеб со взглядом Ивана Грозного смотрел так, будто опасался, что Яна сейчас вытащит из-за пазухи гранату.

Она ужаснулась, что не взяла с собой ни еды, ни гостинцев для детей. Потом вспомнила, что в сумочке у неё, по счастью лежит резиновый японский игрушечный кот, который, если надуть, покачивает хвостом и мурлычет. Яна возила с собой таких котов для умиротворения гаишников - успех был стопроцентный, у всех были дети и женщины. Сработало и на этот раз. На кота сбежался весь дом, так что не пришлось никого специально звать к обеду, гости сели за стол и занялись едой, а они с Ганей понемногу пришли в норму.

Перед едой прочли молитву, обед был без вина, мяса и рыбы, салат без сметаны - Строгий Петровский пост, как

потом выяснила Яна. За едой не разговаривали - не принято. Она освоилась быстро - журналистский навык мгновенно адаптироваться в любой среде. Как бы ещё недавно было ей интересно попасть в настоящую религиозную общину! Но теперь она была полна Ганей, и эта непривычная трапеза, и огромный стол, и разноцветные окна веранды, причудливая игра цветовых пятен - было для неё лишь волшебной средой обитания нового Гани.

О, Господи, Ганя - священник!..

После обеда, когда они гуляли вдвоём рука об руку в блаженном своём измерении по Лужинскому лесу, Ганя сам заговорил об этом, уже потом она поймёт - что это теперь единственное, о чём ему интересно говорить - и расскажет о чудесном своём обращении, обо всём, что было в той парижской жизни. О ночной дороге на виллу за смертоносной ампулой, о странной поломке в машине, благодаря чему встретится он с Глебом и отцом Петром и, наконец, о ночи на 9-е февраля в своей парижской квартире. И она всё поняла, хотя он сказал лишь, что это был ОГОНЬ, с которым встретился и Блез Паскаль когда-то, и тоже круто изменил жизнь. И ещё - распахнувшийся вдруг бескрайний любящий мир, льющий на тебя неистово-жаркий поток любви, в котором сгорает все, что мешает душе ответить этому потоку, слиться с ним - все убежища, одежды, само грешное непроницаемое тело, и ты гибнешь, становясь всё более самим собой... И трудно это передать, почти невозможно земными словами...

Его волнение, наэлектризованность мгновенно передадутся и ей, вспомнится тот вещий сон под старый новый год, Ганя на едущем в чёрную шахту эскалаторе, его обращённое к ней лицо, заваливающееся в черноту, её отчаянная за него молитва.

Потом они оба станут вспоминать, подсчитывать, и старый новый год окажется тем же, 77-м, и уже нисколько этому не удивятся. Потом Ганя заговорит о другом, но всё о

том же. Нет, он не то чтобы изменился, -подумает Иоанна, - просто ЭТО, неведомое, коснулось его, как у Пушкина в "Пророке", и он стал видеть, чувствовать, понимать совершенно иначе. Бесчисленное множество прямых через две точки - он их видит, эти прямые, прозревает, чертит и живёт в соответствии с тем, что недоступно окружающим. И если это безумие - она его с ним разделит. И с этими лужинскими богомольцами. Любезно так воркуют, а смотрят - как на прокажённую... Но с ней, а не с ними говорил сейчас Ганя о своём "обращении". И Господь её у услышал в ту ночь 77-го. И невозможно, чтобы Он желал разлучить то, что сотворил одним целым!

Она не должна сегодня уезжать, надо остаться хотя бы до завтра, она ещё не видела ганины картины, и если в новом ганином состоянии, в его наполненности до краёв неведомым этим Огнём сохранился хоть один несожжённый мост, то это был мост их с Ганей, узкая лужинская тропка, ведущая в Небо. И они балансировали по нему рука об руку в тот лужинский вечер, она жадно впитывала всё, что говорил Ганя, и горела его огнём, и плавились стволы лужинских сосен, и плавилось закатное солнце.

Когда они вернулись, в доме было уже полно народу - и в саду, и на веранде, некоторые приехали с детьми. Это было совсем непохоже на обычные дачные сборища - гости разбрелись по скамейкам, стульям, углам - кто полол, кто поливал, кто на кухне резал овощи, кто читал - все были при деле, и всё тихо, молча, лишь некоторые шепотом беседовали по-двое, по-трое. Будто на похоронах. Много молодёжи, но тона одежды блеклые, женщины совсем без косметики, так что Яна оказалась "в форме". Волосы убраны под косынки, длинные юбки, лица серьёзны, редкие улыбки какие-то испуганные. Яна чувствовала себя чужой, чужим им казался и Ганя, хоть и старался "не возникать". Всё это походило на гирлянду лампочек, где лишь одна - Ганя - горящая. Впоследствии

Иоанна встретила и других "горящих". - Мы - рабы, они - сыны, - говорил про таких Глеб. То, что для одних было тяжким, хотя и результативным, но трудом, для "сынов" составляло наслаждение. Это был прорыв к задуманному Творцом первообразу, в который они уже не играли, а органично жили в нём. В то время как другие лишь карабкались вверх, обдирая в кровь руки. Что это было - изначальный дар, как у Моцарта, или более поздний, за какие-то личные качества? Да, Господь любит всех, все - его дети, но почему одни горят ответной любовью, другие - тлеют, пока не вспыхнут, третьи так и уходят вечно тлеющими в вечность, четвёртые - вообще остаются дровами.

- Причина где-то в нас самих, - размышляла Иоанна, - Мы сами выбираем холод, тление или ОГОНЬ.

Сыновство - это ответная любовь к Отцу. Сынам в Лужине не будут завидовать, их будут баловать, оберегать и всё им прощать, как детям, которые в тот вечер с визгом носились по дорожкам, рвали зелёный крыжовник, и никто их не останавливал.

Варя первая пошла в атаку и сказала, что следовало бы предложить Яне переночевать, но Яна сама видит, сколько понаехало народу, спать будут буквально вповалку на веранде и в беседке на раскладушках и в спальных мешках, которые почти у всех привезены ещё в начале лета и хранятся от приезда до приезда в чулане под лестницей. Яна ответила, что пусть хозяева не беспокоятся, она отлично переночует в машине. Тут Варя окончательно перепугается и скажет, что нет, зачем же, раз такое дело, она поговорит с дядей Женей, владельцем дачи. На его половине свободная мансарда, и Варя надеется, что он не будет возражать.

Видимо, Варя вообразила, как Ганя ночью, когда все спят в своих мешках, крадётся к машине Яны с нехорошими намерениями. Яна уже знает, что Ганя специально ездил в Лавру к своему духовному отцу за разрешением на встречу с

ней, а Глеб, варин муж, уверенный в отказе, был потрясён таким либерализмом. И, не имея права осуждать духовное лицо, устроит головомойку Варе. Ну и порядочки, почище партбюро!

Неужели они не понимают, что Иоанна скорее умрёт, чем встанет у Гани на пути? Что его путь так же свят для неё, как и для него.

Вернулась Варя и сказала, что дядя Женя не только не возражает насчёт мансарды, но и оказался поклонником их телесериала, который регулярно смотрит по ящику, так что им будет о чём поговорить. Она сообщила это не без иронии, но Иоанне было на её иронию плевать - теперь у них с Ганей был целый день в запасе!

После общего чая с вареньем и ржаными сухариками Глеб увёл Ганю в мастерскую - отдельный флигель в глубине участка, спал Ганя тоже там. А Яна пошла знакомиться с дядей Женей, о котором она уже знала от Гани, что он младший сын священника, отпрыска древнего и знатного рода, который Ганя по конспиративным соображениям не назвал. Принявшего сан незадолго до революции, репрессированного в конце двадцатых, потом ссылка, долгожданное разрешение на сельский приход, оккупация... После войны - возвращение в Москву и даже орден - за то, что в церковном подвале скрывались в течение нескольких месяцев коммунисты, раненые, евреи - все, кому грозила опасность. Двух сыновей /Глебова отца и дядю Женю/ он воспитал в лояльности к советской власти и искренне исповедывал свой особый "христианский коммунизм" как земное устроение бытия.

Отец Глеба, иконописец и реставратор, умер рано, благословив сына продолжить своё дело, а дядя Женя, которого образованная матушка обучила нескольким языкам, пошёл по сугубо мирской стезе - преподавал в школе, давал частные уроки, делал переводы в научном издательстве. Скопив деньги, осуществил давнюю мечту - купил дом в Подмосковье,

чтобы дружно, всей семьей трудиться на земле... Но дружно не получилось - семья у дяди Жени, хоть и многочисленная /дети с мужьями, жёнами и внуками/ была, по выражению Вари, "бесноватая". И в городе у них старику не было покоя, а на даче и вовсе непрерывные склоки - из-за комнат, грядок, кто где вскопал и кто сколько сорвал... Ещё пока была жива хозяйка, держалось кое-как, а после - чуть не драки. Тут племянник и предложил - будем жить, ухаживать за участком и домом, платить сколько надо за аренду, а деньги эти чтоб дядя Женя поделил между своими переругавшимися домочадцами, - пусть они на них снимают себе дачи кто на Юге, кто в Подмосковье, кто в Прибалтике - кому где угодно.

Подробности Яна узнает потом, а пока, с ксероксом под мышкой, который сунул ей Ганя, чтоб почитала перед сном /Соловьёв, "Духовные основы жизни"/ Яна заявилась к старику, который не просто ждал её, а за накрытым столом.

- Садитесь, Яночка, вы, наверное, не приучены к постам, а меня по немощи благословили молочное - сыр вот, масло мажьте, не стесняйтесь. Вино вот своё, домашнее - видели, у меня виноград растёт? Мелкий, правда, но настоящий, никаких морозов не боится. Ну, со знакомством.

Он размашисто перекрестился, перекрестилась и Иоанна. Какой славный дед! Отхлебнула из рюмки. Вино было сказочное, совсем как в сказочной стране Абхазии. Даже слабый запах "Изабеллы".

Она вдруг ощутит зверский голод и начнёт молотить бутерброды - старик едва успевал намазывать. Было очень стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. У неё всегда от волнений просыпался волчий аппетит.

Выпили по второй.

- А я вас совсем иначе представлял. Эдакой бандершей в три обхвата, Сонькой Золотой ручкой. Вам-то этот мир откуда знаком? Жаргон их, нравы, вся эта братва - откуда это пошло?


Яна рассказала о своих поездках в колонии, про поразивший её урок чтения в колонии строгого режима, когда совершенно жуткие с виду громилы по-детски подсказывали друг другу, шалили, прилежно выводили по складам: "мама мыла раму", "баба ела кашу", а потом один потянулся, хохотнул сипло, обнажив один-единственный зуб: "Щас бы бабу!.."

Дядя Женя засмеялся.

Ну и в судах сидела на процессах, с делами знакомилась, с заключёнными. Они, как правило, охотно идут на контакт...

Да, у вас здорово закручено, и глубоко... На самом высоком уровне, я вам скажу. Я ведь люблю детективы, на языке читаю, избалован, можно сказать. А вас всегда смотрю с удовольствием.

- Ну спасибо, - Яна схватила ещё бутерброд.

- Нет, я серьёзно. Ешьте, ешьте... А главное... Как вы прекрасно знаете дно... Дно человеческой души. Этих демонов в каждом...

- Ну, демоны в каждом - это от режиссёра. Моего супруга и соавтора, - сказала Яна, - Это он их разводит. Кто кур, кто демонов.

- Думаю, вы их тоже чувствуете, - настаивал дед, - И вы их жалеете.

- Демонов?

- Нет, людей, которые им поддаются. И правильно. Мир у вас такой страшный, жестокий - это я вам объективно, как зритель говорю. Повсюду их власть бесовская губит людей... А этот ваш мальчик, Павка... Муровец это, от... Я так понимаю, - продолжатель Корчагина... - тот ведь тоже трагическая фигура, мученик... И этот - один против зла. Жалко его, в жизни такие погибают... Но Господь - с ними. Это вы очень убедительно показываете...

- Знаете, а я об этом как-то даже не думала...


- Вот видите, не думали, а вышло так. Павке всё время вроде как чудо помогает. А Господь чудо и есть.

Такая неожиданная трактовка Иоанне нравится.

- Я вот что не пойму, Янечка, - как у вас всё это проскакивает? - Я цензуру имею в виду.

- Это тоже у нас товарищ Градов. Убеждает, пробивает, - это всё он.

- Пробить - самое главное. У вас ведь и сборник издан "По чёрному следу", так? Дефицит, не достать.

- Хотите я вам подарю? - у Иоанны вдруг мелькнула безумная идея, - с автографом? И у Кравченко возьму, передам ваши комплименты, ему будет приятно.

- В самом деле? Это для меня большая честь, - старик был в восторге.

- В следующий раз привезу. И детективов для вас захвачу, у нас много на языке. Муж английский знает, немного польский.

- Польский я тоже знаю. На французском можно.

На днях привезу.

- Ну зачем вам беспокоиться, можно через Варю.

- Ничего, очень будет приятно ещё с вами повидаться, мне у вас так нравится. Вот приеду и погощу, если не прогоните.

- Помилуй Бог, - охотно вступил в игру дядя Женя. Кожа на его щеках дрябло алела от вина, как у чуть спущенного первомайского шарика. - Такую гостью, прогнать.

- Мансарда у вас свободна? - продолжала "играть" Иоанна. Только бы не спугнуть!

- Для вас? Всегда!. .

- Вот и чудесно. Значит, я её снимаю до конца лета, вместе будем сочинять следующую серию. По рукам?

И, не давая старику опомниться, шлёпнула на стол пачку денег. Всё, что было в сумочке. Старик оторопело уставился на них, потом на Яну, которая продолжала лучезарно улыбаться.


"Господи, помоги мне... Ведь каникулы скоро кончатся..."

Дед даже обиделся.

- Уберите презренный металл, мадам. С вас - только детективы.

- И детективы будут, привезу полный примус. На французском, польском, австралийском...

- Такого нет.

Для вас всё есть. Напишем.

"Откажется - падаю на колени", - подумала Яна, примериваясь, куда падать.

- Но... вы даже не видели комнату, там днём очень жарко, вам не понравится.

- Понравится! - кричит Яна, чмокая его в щеку-шарик, - За нашу дружбу! А Варе с Глебом так и объясните - решили вместе писать детектив.

Они выпивают ещё по глотку. Старик встаёт, вынимает из комода комплект постельного белья.

Сама подниметесь, Яночка? Только осторожно, за перила держитесь. И окно при свете не открывайте - комары налетят.

Крутая узкая лестница, комната просторная - железная койка, шкафчик, стол и табуретка. Стены обиты вагонкой, по стенам развешаны пучки трав - мяты, ромашки и ещё каких-то неведомых, отчего густой, настоенный на июльской жаре воздух можно, кажется, пить, как чай. На столе - оставленная кем-то косынка в горошек и "Новый завет". Зарубежное издание, такие только начали появляться в Москве. Яна раскрывает наугад - так она иногда гадает.

"И он встал, взял постель свою и пошёл в дом свой". /Мф. 9, 7/ "Постель"... Что-то связанное с бельём, которое она держит под мышкой?

"И он встал, взял свою постель и пошёл в дом свой"...

Что это означало, она поймёт через несколько лет. И вспомнит эту фразу, уже будучи хозяйкой лужинского дома,

и изумится до слез, как всегда при встрече с чудом Господним. А тогда, улыбнувшись, совпадению "постелей", она застелила койку и, погасив от комаров свет, как велел дядя Женя, открыла стеклянную дверь на небольшой балкон.

Все уже спали - ни шороха, ни огонька. Июльская ночь была тёплой и светлой, луна только всходила. Деревья, грядки, клумбы, дорожки, ганин домик в глубине сада, весь сад казались таинственно-хрупкой декорацией. Голубовато-белы ми звёздами сияли цветы, волшебно пахло земляникой покачивающееся у балкона облако каприфоли, а в нескольких десятках метров спал Ганя, живой, тёплый, с запачканными краской пальцами. Ганя, который вскоре, по окончании искуса, станет иеромонахом, священником, и будет служить Богу. Она думала об этом со светлой радостью, ибо конечно, никому и ничему другому не мог принадлежать Ганя. Лишь Богу. А ей дана величайшая милость чудом попасть в этот дом и стоять сейчас на балкончике в нескольких метрах от Гани, отмахиваясь от свирепых лужинских комаров, думать, что ещё полтора месяца впереди и благодарить Небо за неожиданно ниспосланное счастье.