Содержание материала

 

Преддверие

КРАТКАЯ БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1942 г. Телеграмма о всемерном развёртывании деятельности Академии Наук. Выход в свет книги Сталина "О Великой Отечественной войне Советского Союза" на русском, китайском, английском, польском, румынском и др. языках. Проводит совещание командиров партизанских отрядов в Москве. Подготовка к защите Сталинграда. Приказ "Об установлении полного единоначалия и упразднении ин

ститута военных комиссаров в Красной Армии". Доклад о 25 годовщине Великой Окт. соц. революции. Благодарность колхозникам и колхозницам Тамбовской области, собравшим 400 млн. рублей в фонд Красной Армии.

"Уже на пятый день войны ЦК ВКПб и Совнарком СССР вынесли первое постановление военного времени: "О порядке вывоза и размещения людских контингентов и ценного имущества". В этом постановлении были определены задачи и очерёдность эвакуации. Оно немедленно вступило в силу. В первой половине 1942 года восстановление всех эвакуированных заводов в основном удалось завершить. И поистине замечательно, что уже в июле было произведено авиационной продукции в 1,3 раза больше, чем в мирные дни июня 1941 года". /В. Корнев/

Свидетельство А. Кузьмина, директора "Запорожстали":

"Гитлеровцы овладели правым берегом Днепра и начали артиллерийский и миномётный обстрел завода на левом. Днём сталевары демонтировали оборудование, а ночью под покровом темноты грузили его в вагоны. Каждую ночь уходили составы на восток, 15 сентября началась отправка людей.

Из цехов вывезли колосс-слябинг, уникальные прокатные станы, 8 тысяч моторов, 1800 моторов-генераторов, 57 тысяч трансформаторов - всего 18000 вагонов с оборудованием. Это был невиданный трудовой подвиг, пример гражданской доблести".

Свидетельство В. Корнева:

"Посёлок пустел с каждым днём. Мужчины уходили на фронт. Эвакуировались предприятия. Всё чаще наши паровозные бригады уходили во фронтовые рейсы. Возвращались из них далеко не все. Побывав в огне прифронтовых железных дорог, пропадали без вести, попадали в плен.


На восток шли поезда, забитые ранеными, эвакуированными, побитой военной техникой и демонтированным заводским оборудованием. На запад двигались эшелоны с войсками, пушками, танками, авиационными бомбами, санитарными автомобилями. Невероятным, фантастическим казалось это непрерывное движение во время самых жестоких бомбежек, когда "Юнкерсы" устраивали над станцией "чёртову карусель". Грохот разрывов сливался в непрерывный рёв. Огонь взметал в небо, дым гасил солнце, а поезда шли почти бесперебойно. Побитые паровозы меняли другими, горевшие вагоны толкали под откос, под бомбами латали, штопали пути, убитых меняли живыми. И так каждый день".

"За первые шесть месяцев войны было эвакуировано более 10 миллионов человек, перевезено в глубокий тыл 2539 промышленных предприятий, 2, 3 миллиона голов рогатого скота".

Памятка германскому солдату: "Для твоей личной славы ты должен убить ровно сто русских... Уничтожитв в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девушка или мальчик... Мы поставим на колени весь мир. Ты будешь решать судьбы Англии, России, Америки. Ты германец! Как подобает германцу, уничтожай всё живое, сопротивляющее ся на твоём пути!"

Гитлер о захвате Москвы:

"Город должен быть окружён так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель - будь то мужчина, женщина или ребёнок - не мог его покинуть. Всякую попытку выхода подавлять силой. Произвести необходимые приготовления, чтобы Москва и её окрестности с помощью огромных сооружений были затоплены водой".

"Бои вокруг Ленинграда продолжались с исключитель ной ожесточённостью, но благодаря упорнейшему сопротивлению обороняющихся войск, усиленных фанатичными ле

нинградскими рабочими, ожидаемого успеха не было... 4 декабря предпринята отчаянная попытка ещё раз бросить армии в наступление на Москву. Наступление приостановлено после того, как не удалось захватить Тулу /ее тоже обороняли фанатичные тульские рабочие/, которая была как бельмо на глазу". /К.Типельскирх/

Из клятвы партизана: "Я, нижеподписавшийся, - член партизанского отряда, - торжественно заявляю, что не дрогнет моя рука и сердце при выполнении священного долга перед Родиной в борьбе с гитлеровскими бандитскими полчищами... За поруганную землю нашу, за сожжённые города и сёла, за пытки населения и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко и беспощадно"...

"Под могучими ударами Красной Армии немецкие войска, откатываясь на запад, несут огромные потери в людях и технике. Они цепляются за каждый рубеж, стараясь отодвинуть день своего разгрома. Но напрасны усилия врага, инициатива теперь в наших руках и потуги разболтанной ржавой машины Гитлера не могут сдержать напор Красной Армии. Недалёк тот день, когда Красная Армия своим могучим ударом отбросит озверелых врагов от Ленинграда, очистит от них города и сёла Белоруссии и Украины, Литвы и Латвии, Эстонии и Карелии, освободит Советский Крым, и на всей Советской земле снова будут победно реять красные знамена". /И. Сталин/

"Дорогой Иосиф Виссарионович! Мы, коммунисты Гвардейского Краснознамённого Таманского ордена Суворова III степени авиационного полка, собравшись на своё последнее итоговое партийное собрание, шлём Вам, нашему учителю и другу, пламенный большевистский привет! Двадцать пять тысяч боевых вылетов, три тысячи тонн бомб, сброшенных на врага, 23 Героя Советского Союза. Таковы итоги нашей работы. Тридцать замечательных девушек - коммунистов и комсомольцев отдали свою жизнь за честь и неза

висимость Родины. Полк доказал, что советская женщина в грозное время для Родины может мужественно, стойко и самоотверженно с оружием в руках защищать свою любимую отчизну".

800 тысяч женщин вступило в Красную Армию, триста тысяч - добровольно.

"Я мечтала стать пулемётчицей... Когда случилась война, я была уже готова! Сдала на "отлично" пулемётное дело. Я попала - какое это было счастье для меня! - в Чапаевскую дивизию, ту самую, настоящую. Я со своим пулемётом защищала Одессу, а теперь защищаю Севастополь. С виду я, конечно, очень слабая, маленькая, худая. Но скажу правду: у меня ни разу не дрогнула рука. Первое время я ещё боялась, а потом прошло. Когда защищаешь дорогую родную землю и свою семью, тогда делаешься очень храброй и не понимаешь, что такое трусость". /Из письма пулемётчи цы Нины Орловой/

Могла ли я, простая санитарка,

Я, для которой бытом стала смерть,

Понять в бою, что никогда так ярко

Уже не будет жизнь моя гореть.

Могла ли я в плену окопных буден

Понять, когда окончится война,

Что никогда уже не буду людям

В тяжёлую минуту так нужна.

/Юлия Друнина/

"Сталин пошёл дальше. Он создал артиллерийские армии, чего не было у немцев. Как надо вести наступление? Во-первых, авиация должна бомбить, хорошенько. Начинать она должна, потом артиллерия продолжает, дальняя артиллерия, только после этого танки, а после танков - пехота. Четыре этапа развития наступления Сталин разработал очень глубоко. Не знаю, были ли у немцев дивизии артиллерийские, у нас были дивизии, а к концу войны - уже армии артиллерийс

кие. Такая масса артиллерии, она пройдёт любой фронт". /В. Молотов/

Германская идея - господство. Российская - братство.

"Мы впервые объявили миру, что не через подавление личностей иноплеменных нам национальностей хотим мы достигнуть собственного преуспеяния, а напротив, видим его лишь в свободнейшем и самостоятельнейшем развитии всех других наций и в братском единении с ними, восполняясь одна другою, привлекая к себе их органические особенности и уделяя им и от себя ветви для прививки, сообщаясь с ними душою и духом, учась у них и уча их, и так до тех пор, когда человечество, восполняясь мировым общением народов до всеобщего единства, как великое и великолепное дерево, осенит собою счастливую землю". /Ф.Достоевский/

"Соборность, всеединство не подавляют тех, кто объединяется. Каждый момент может и должен быть всеединством, а следовательно, и всеми прочими, но может только в своём индивидуальном бытии - как особая индивидуализа ция всеединства". /Л. П. Карсавин/

"Оправдание нации в осуществлённых ею в истории ценностях, и среди них героизм, святость имеют по крайней мере такое же онтологическое значение, как создание художественных памятников и научных систем". /Г. Федотов/

"... Я никогда ещё не видела отца таким. Обычно сдержанный и на слова и на эмоции, он задыхался от гнева, он едва мог говорить: "Где, где всё это? - выговорил он, - где все эти письма твоего писателя?"

Нельзя передать, с каким презрением выговорил он слово "писатель"... Мне всё известно! Все твои телефонные разговоры - вот они, здесь! - он похлопал себя рукой по карману. - Ну! Давай сюда! Твой Каплер - английский шпион, он арестован!..

"А я люблю его!" - сказала я, наконец, обретя дар речи. "Любишь!" - выкрикнул отец с невыразимой злостью к са

мому этому слову - и я получила две пощёчины, - впервые в своей жизни. "Подумайте, няня, до чего она дошла! - он не мог больше сдерживаться. - Идёт такая война, а она занята...!", - и он произнёс грубые мужицкие слова, - других слов он не находил...

С этого дня мы с отцом стали чужими надолго. Не разговаривали мы несколько месяцев; только летом встретились снова. Но никогда потом не возникало между нами прежних отношений. Я была для него уже не та любимая дочь, что прежде". /С. Аллилуева/

Ещё до обращения Молотова в начале войны было обращение будущего патриарха Сергия о защите православно го отечества. На деньги верующих собраны танковая колонна им. Димитрия Донского и самолётная эскадрилья имени Александра Невского. Повсюду в церквах шли молебны о победе, в церквах на захваченных немцами территориях укрывались партизаны, разведчики и раненые. Священники были возвращены из лагерей и ссылок. Знаменитый архиепископ и хирург /Войно-Ясенецкий - Лука/ прямо из ссылки был направлен в военный госпиталь. Вскоре за книгу по гнойной хирургии он получил Сталинскую премию первой степени.

Свидетельствует А. Громыко:

"- Вас мы хотим направить в США не на месяц и, возможно, не на год, - добавил Сталин и внимательно посмотрел на меня. Сразу же он поинтересовался:

- А в каких отношениях вы с английским языком?

Я ответил: "Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, хотя процесс изучения сложный, особенно когда отсутствует необходимая разговорная практика".

И тут Сталин дал совет, который меня несколько озадачил, одновременно развеселил и, что главное, помог быть менее скованным в разговоре. Он сказал:

- А почему бы вам временами не захаживать в американские церкви, соборы и не слушать проповеди Церковных

пастырей? Они ведь говорят чётко на чистом английском языке. И дикция у них хорошая. Ведь недаром многие русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому методу для совершенствования знаний иностранного языка.

Я несколько смутился. Подумал, как это Сталин, атеист, и вдруг рекомендует мне, тоже атеисту, посещать американские церкви? Не испытывает ли он меня, так сказать, на прочность?..

В США в церкви и соборы я, конечно, не ходил. Это был, вероятно, единственный случай, когда советский дипломат не выполнил указание Сталина".

Послание пастырям и пасомым Христовой Православ ной Церкви:

"Фашиствующие разбойники напали на нашу Родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят ещё раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой. Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божией помощью он и на сей раз развеет в прах фашистскую вражескую силу... Вспомним святых вождей русского народа Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и Родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов... Православная наша церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она испытания несла и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг... Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: "Больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за друга своя..." /Ин. 14, 13/ Нам, пастырям Церкви, в то время, когда Отече

ство призывает всех на подвиги, не достойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорчённого не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией. А если сверх того, молчаливость пастыря, его некасательство к переживаемо му паствой объяснится ещё и лукавыми соображениями на счёт возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена Родине и своему пастырскому долгу, поскольку Церкви нужен пастырь, несущий свою службу истинно "ради Иисуса, а не ради хлеба куса", как выражался святитель Димитрий Ростовский. Положим же души свои вместе с нашей паствой... Церковь благословляет всех православ ных на защиту священных границ нашей Родины. Господь дарует нам победу".

Свидетельствует протоиерей В. Швец:

"Когда началась Великая Отечественная война, Патриарх Антиохийский Александр III обратился с посланием к христианам всего мира о молитвенной и материальной помощи России. Очень немного истинных друзей оставалось у нашей страны тогда. Были великие молитвенники и на Руси, такие, как иеросхимонах Серафим Вырицкий. Тысячу дней и ночей стоял он на молитве о спасении страны и народа России в тяжелейшие годы, когда страну терзали враги. Но как и в 1612 г. Промыслом Божиим для изъявления воли Божией и определения судьбы и народа России был избран друг и молитвенник за неё из братской Церкви - Митрополит гор Ливанских Илия /Антиохийский Патриархат/. Он знал, что значит Россия для мира; знал, и поэтому всегда молился о спасении страны Российской, о просветлении народа... Он решил затвориться и просить Божию Матерь открыть, чем можно помочь России. Он спустился в каменное подземелье, куда не доносился ни один звук с земли, где не было ничего, кроме иконы Божией Матери. Владыка затворился там, не вкушая пищи, не пил, не спал, а только, стоя на коленях, молился пе

ред иконой Божией Матери с лампадой. Каждое утро владыке приносили сводки с фронта о числе убитых и о том, куда дошёл враг. Через трое суток бдения ему явилась в огненном столпе Сама Матерь Божия и объявила, что избран он, истинный молитвенник и друг России, для того, чтобы передать определение Божие для страны и народа Российского. Если всё, что было определено, не будет выполнено, Россия погибнет.

"Должны быть открыты во всей стране храмы, монастыри, духовные академии и семинарии. Священники должны быть возвращены с фронтов и тюрем, должны начать служить. Сейчас готовятся к сдаче Ленинграда - сдавать нельзя. Пусть вынесут, - сказала она чудотворную Казанскую икону Божией Матери и обнесут её крестным ходом вокруг города, тогда ни один враг не ступит на святую его землю. Это избранный город. Перед Казанскою иконою нужно совершить молебен в Москве; затем она должна быть в Сталинграде, сдавать который врагу нельзя. Казанская икона должна идти с войсками до границ России. Когда война окончится, митрополит Илия должен приехать в Россию и рассказать о том, как она была спасена".

"Вторгшийся в наши пределы коварный и жестокий враг, по-видимому, напрягает все свои силы. Огнём и мечом проходит он нашу землю, грабя и разрушая наши сёла, наши города... Силён враг, но "велик Бог Земли Русской", как воскликнул Мамай на Куликовом поле, разгромленный русским воинством. Господь даст, придётся повторить этот возглас и теперешнему нашему врагу. Над нами Покров Пресвятой Девы Богородицы, всегдашней заступницы Русской Земли. За нас молитвы всего светозарного сонма святых, в земле нашей воссиявших..." /Митрополит Сергий Старгородский/

"В послевоенные годы открываются тысячи приходов во всех епархиях, в особенности в Белоруссии и Малороссии. Если в 1946 году Русская Церковь имела 10544 прихода, то

через три года их число увеличилось почти на четыре тысячи. На Пасху 1946 года вновь начались богослужения в Троице-Сергиевой Лавре, заработали Московская и Ленинградс кая духовные академии, открылось 8 духовных семинарий. Центром духовного просвещения советских людей становится "Журнал Московской Патриархии". Практически перестаёт выходить антирелигиозная литература.

"Снижение требований к условиям единения до одного лишь признания Иисуса Христа нашим Господом умаляет христианское вероучение до той лишь веры, которая, по слову апостола, доступна "бесам". /Из резолюции Совещания по вопросу экуменизма/.

А. Голованов: "Помню, как во время войны он предлагал мне свою дачу:

"Будем жить рядом, а то все говорят - великий, гениальный, а вечером не с кем чаю попить". Я отказался, а он говорит: "Бери, а то Василевскому отдам".

А с Василевским у него была интересная история. Мне Александр Михайлович рассказывал, как Сталин пригласил и стал расспрашивать о родителях. А у него отец - сельский священник, и Василевский с ним не поддерживал отношений. "Нехорошо забывать родителей, - сказал Сталин, - А вы, между прочим, долго со мной не расплатитесь!" - подошёл к сейфу и достал пачку квитанций почтовых переводов. Оказывается, Сталин регулярно посылал деньги отцу Василевского, а старик думал, что это от сына. "Я не знал, что и сказать", - говорит Василевский".

Свидетельствует Шарль де-Голль:

"...У меня сложилось впечатление, что передо мной хитрый и непримиримый борец, изнурённый от тирании России, пылающий от национального честолюбия. Сталин обладал огромной волей. Утомлённый жизнью заговорщика; маскировавший свои мысли и душу, безжалостный, не верящий в искренность, он чувствовал в каждом человеке сопротивле

ние или источник опасности, всё у него было ухищрением, недоверием и упрямством. Революция, партия, государство, война являлись для него причинами и средствами, чтобы властвовать. Он возвысился, используя, в сущности, уловки марксистского толкования, тоталитарную суровость, делая ставку на дерзость и нечеловеческое коварство, подчиняя одних и ликвидируя других".

* * *

"Авва Отче! всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты". /Мф. 14, 36/

Перед Ганей остро встанет вопрос - как жить дальше? Он всё более отдалялся от мира, будничная суета, разговоры уже не затрагивали его, он не знал, как себя вести, и когда однажды перед исповедью с абсолютно искренним раскаянием попросил у Дени прощения "за всё", железобетонная Дени вдруг разрыдалась, убежала в свою комнату, а наутро, не попрощавшись, бесследно исчезла.

Ганя уже будет подумывать об уединенной келье в православной обители где-нибудь на Афоне, и совсем было получит на это благословение отца Петра, который от исповеди к исповеди будет повторять со вздохом:

- Не любишь ты людей, Игнатий. Молись, чтобы даровал тебе Господь сострадание...

И вот однажды в букинистической лавке Ганя раскроет наугад потрёпанный томик Гоголя:

"Монастырь Ваш - Россия! Облеките же себя умственно рясой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для неё, ступайте подвизаться в ней. Она теперь зовёт сынов своих ещё крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздаётся крик её душевной болезни. Друг мой! Или у вас бесчувственное сердце, или вы не знаете, что такое для русского Россия. Вспомните, что когда приходила беда ей, тогда из монастырей выходили монахи и становились в ряды с другими спасать её".


И дальше:

"Очнитесь! Куриная слепота на глазах ваших! Не залучить вам любви к себе в душу. Не полюбить вам людей до тех пор, пока не послужите им. Какой слуга может привязаться к своему господину, который от него вдали и на которого ещё не поработал он лично? Потому и любимо так сильно дитя матерью, что она долго его носила в себе, всё употребила на него, и вся из-за него выстрадалась. Очнитесь! Монастырь ваш - Россия".

Через 134 года после опубликования этих строк Ганя вернётся.

Самый расцвет застоя. Возвращение известного художника-эмигранта - событие достаточно редкостное и невероятное, но Гане удастся избежать публичной пропагандистс кой порки, передав почти всё своё имущество, включая картины, на нужды здравоохранения. Удастся выехать и прибыть тайком, по-английски.

- Почему вы всё-таки возвращаетесь, Дарёнов? - проникновенно глядя в глаза, спросит его симпатяга в штатском в разговоре тет-а-тет. Что в подтексте означало: - Вы в самом деле "того" или кое-что под маской святоши вынашиваете?

Ганя, положивший себе за правило, по возможности, не врать, сошлётся-таки на влияние письма Гоголя к графу А. П. Т...-му, написанное 135 лет назад. Чиновник окажется малым дошлым и пошлёт за Гоголем, однако окажется, что "Выбранные места" достать не так-то просто, потому что они вроде бы при советской власти не издавались. Наконец, принесут дореволюционное издание, отыщутся нужные строчки, и чиновника это и впрямь успокоит - всё-таки документ. А когда выяснит, что Гоголь тоже был тогда "того", потому письма эти у нас и не переиздавались, концы сойдутся. Симпатяга окончательно проникнется к Гане доверием и когда, получив надлежащие подписи, Ганя снова вернётся в кабинет, то застанет его за чтением крамольных "Писем".


- А издатель-то тоже по фамилии Маркс, - смущённо скажет Сергей Иванович, будто оправдываясь.

"Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, то будь безумным, чтобы быть мудрым.

Ибо мудрость мира сего безумие пред Богом". /1 Кор. 3, 18-19/

Ганя любил этого Сергея Ивановича, ему хотелось обнять их всех за то, что они говорят по-русски, начиная с той ночной толпы в аэропорту, всех и каждого, перебрасываю щихся незначащими словами, бранящихся, галдящих, - звуки родной речи лились на него блаженно-живительными струями, как на задохшуюся в полиэтиленовом пакете рыбину. Он никогда не думал, что в нём живёт, оказывается, волчий голод - по этой по-русски галдящей толпе. Его до слез умиляло, что он понимает всех, хотелось отзываться на все окрики, давать все справки, пожимать руки всем алкашам.

Он вдруг осознал, что вернулся домой. Что в нескольких километрах от него еще не спит, наверное, Иоанна, сорокалетняя осенняя Иоанна. В лице какая-то вызывающе-зяб кая нагота, как у сбросившей листву ветки...

Такой он недавно увидел её, попавшую в кадр хроники московского кинофестиваля.

Что можно из этой вот будки набрать её номер.

- Я вернулся, Иоанна...

И Иоанна весенняя, лихорадящая, с голубым пластмассовым кольцом, стянувшим на макушке волосы, едущая к Денису на вечерней электричке. К Денису, разделившему предназначенный им единый жизненный путь на две параллельных, как рельсы, несоединимые прямые... Несоединимые у Эвклида, бесконечно пересекающиеся у Лобачевского.

И Иоанна Вечная - светлый лик за вагонным окном с летящими в синие сумерки волосами, с удивлённо приоткрытым детским ртом, то ли заглядывающая в реальность, то ли зовущая туда, к себе. По ту сторону бытия.


И Иоанна Летняя, их веками разлучённые тела, неудержимо падающие в блаженную бездну друг друга, пылающее лицо Иоанны в тощем нимбе эмпээсовской подушки, её крик, будто пробивший толщу времён, будто стон разваливающегося мира, неделимой прежде бессмертной плоти, осужденной по приговору Творца на уничтожение. Тщетно пытающейся воссоединиться в наслаждении и муке, различая в сладком оборотне утраченной полноты бытия начало дробления и смерти.

"И познал Адам Еву, жену свою..."

Его прервавшая крик рука, неправдоподобная мягкость её губ под его ладонью, мелко задрожавшие веки под его губами. И весь тот их недолгий четырёхместный храпящий эмпээсовский рай, пропахший мандаринами, шашлыком и звёздами.

Он запретит себе думать об Иоанне Летней и об Иоанне живой, осязаемой всего в нескольких километрах от гостиничного номера. Он позвонит Глебу, и когда такси помчит его на другой конец Москвы, Иоанна Вечная, со старинным кожаным шнуром в неправдоподобно длинных волосах займёт, наконец, своё место рядом, по ту сторону стекла. Он почувствует на плечах её невесомые руки и успокоится, и будет наслаждаться байками шофёра - пусть что угодно мелет, лишь бы по-русски. Жадно впитывая, прокручивая вновь в памяти знакомый серпантин московских улиц, в этот промозгло-серый октябрьский день показавшихся особенно убогими вернувшемуся из-за бугра Гане. Он будет упиваться именно этой убогостью, вначале посмеиваясь над собой - ностальгия по родному болоту! Но когда шофёр остановится на кольцевой у бензоколонки, Ганя, выйдя из машины, заглядится на деревеньку неподалёку - то ли за речушкой, то ли за оврагом. Неприметная стайка одноэтажных, покосившихся, с сараями вкривь и вкось да кто во что горазд, жмущихся друг к другу домишек. Дальше - поле, лес... Если отвернуть

ся от кольцевой - никаких примет времени, запах дымка и прелой листвы... Но за спиной, насколько хватает глаз - нагромождение бетонных айсбергов, и кресты антенн вместо церковных, типичный российский пейзаж. Старый и новый миры, повенчанные и разделённые кольцом автодороги. Их несходство было лишь кажущимся - и обречённую деревеньку, и многомиллионный город, и нескончаемую вереницу этих нещадно дымящих грохочущих грузовиков - всё это объединяло нечто неуловимое, какая-то всеобщая шаткость, неустроенность, призрачность бытия. Даже бетонные громады производили впечатление декорации своей однотипностью, отсутствием отличительных деталей, будто их наспех сработали на пару лет. Дребезжащие грузовики на кольцевой, казалось, вот-вот развалятся вместе с раздолбанной дорогой, всё было кое-как, всё авось да небось по сравнению с тем обильным добротно-комфортным миром, что оставил Ганя.

Вместе с тем он почувствует, что именно эта неустроенность утоляет сейчас его ностальгический голод. Опять придут на ум кулик и болото.

Он вспомнит первые годы "там" уже после адаптации, когда появились деньги и возможность путешествовать, вспомнит странное мистическое чувство дурного изобилия от всех этих ломящихся витрин, роскошных отелей и автомобилей, деловой нарядной толпы, бешено вращающейся в царстве неограниченных потребностей - между всеми этими офисами, биржами, супер-маркетами, банками, вернисажа ми, премьерами, деловыми и неделовыми встречами, адюльтерами - с весёлой обречённостью однажды запущенного кем-то волчка с его жутковатой бессмысленно-целенаправлен ной энергией. Смысл которого состоял, похоже, в самом процессе вращения.

Он тогда с любопытством приглядывался - особенно к сильным мира сего, к баловням судьбы.


Где та грань, когда потребности, блага цивилизации, раскручиваясь, превращают в раба? Где "есть, чтобы жить" превращается в "жить, чтобы есть"? Уже через несколько дней Ганю начнет раздражать нехватка тех самых благ. Скудость порабощает не меньше, чем изобилие, преодолимы они лишь индивидуально, изнутри. "Хлеб наш насущный даждь нам днесь". Самое необходимое на сегодняшний день, ибо "у завтрашнего дня свои заботы". Свободен от суеты не тот, у кого нет, а тот, кто не хочет иметь.

Но тогда, глядя на убогую деревеньку на фоне унылых бетонных айсбергов, слушая громыхание разболтанных грузовиков, доносящиеся со стороны деревни переборы пьяненькой гармошки и собачий лай, вдыхая то бензиновый перегар, то печной дымок - он испытает почти физическое наслаждение именно от этого нищего пейзажа, о котором грезил в ностальгических своих снах. Равно как и о величаво-заснежен ном "Севере диком" своего детства, и о Питере, сказочно прекрасном придуманном городе, будто забытом на берегу уплывшей в вечность прежней Россией и тихо умирающем под лоскутным одеялом невзрачных вывесок.

"Помни о смерти", - гласит мудрость древних. Не в том ли тайна России, не в смертной ли памяти её пейзажей, будь то Шишкинский бор, или Левитановский холм "Над вечным покоем" или "На Севере диком"?

"Безглагольность покоя"...

Это страна всепоглощающей бури и трепетной свечи; ей органически чуждо мажорное пиршество цивилизации, здесь нет пирамид и Колизеев, ничего прочного. Здесь даже построенные на века храмы взрываются, даже мощи, как православные, так и советские, не могут обрести надёжного пристанища.

Здесь душа будто помнит, что "блаженны плачущие", что на земле она в изгнании, и, пусть порой неосознанно, страстно ждёт Мессию.


"Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие... должны быть, как не имеющие;

И пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего" /П, 1 Кор. 7, 29/

Вы, кручиною согбенные,

Вы, цепями удрученные,

Вы, Христу сопогребенные,

Совоскреснете с Христом!

/А. К. Толстой, "Иоанн Дамаскин"/

"Ибо всё видимое временно, а невидимое вечно". /П. 2 Кор. 4, 18/

Так будет думать Ганя, вернувшийся в самый пик застоя в страну, где "Всё не то, всё не так и всё не прочно", которую "умом не понять", где если когда-то купцы и достигали богатства, то либо спивались, буянили, били зеркала, либо раздавали имение нищим, либо подавались в мятежники, подговаривая народ на бунт против собственного своего богатства и подбивая рыть себе, буржуям, могилу. Где не умеют жить по правилам цивилизованного общества. Раскрученный волчок на этой земле сразу же завалится набок.

Здесь хорошо умеют только порой биться насмерть, отдавать за что-то или кого-то жизнь, готовиться к смерти и умирать.

Предвкушение и жажда апокалипсиса царствует над этой таинственной колдовской землёй "с южных гор до северных морей", где "Человек проходит, как хозяин", ничего не имея и не желая иметь, здесь строят только для потомков, стреляются и рано гибнут певцы и поэты, здесь народ просыпается лишь для войн и катаклизмов, здесь по воскресеньям и праздникам едут всей семьёй отдохнуть на кладбище с" закусочкой на бугорке", в отпуск отправляются - "За туманом и за запахом тайги", где адрес - "не дом и не улица", где самые великие цели замешаны на смерти:


"И как один умрём в борьбе за это!.."

Но отвергая, отторгая предложенный цивилизацией земной рай потребления, как предназначенная Небу невеста - богатого жениха, страна эта подсознательно жаждет апокалипсиса и готовится к нему, прозревая в нём "новое Небо и новую землю".

Не в приготовлении к смерти вечной и всепоглощаю щей таинственная притягательная сила этой земли, а в "смерти к жизни", в глубинной вере в грядущее Воскресение, в то, что "зерно не оживёт, покуда не умрёт". Записанное в память народную отторжение земного, подсознательное презрение к эмпирическому бытию, порабощающим благам и временным целям.

И шар земной мне сделался ядром,

К какому каторжник прикован цепью...

Я в коридоре дней сомкнутых,

Где даже небо тяжкий гнет,

Смотрю в века, живу в минутах,

И жду субботы из суббот...

Страны, откуда вернулся Ганя, жили. Россия - ждала. Она всегда смотрела только вдаль. Ошибалась, открывала двери и сердце разным проходимцам, лжедимитриям и разбойникам, её запирали в терем, насиловали, передавали из рук в руки и продавали в рабство - она воскресала и снова, поруганная и разорённая, устремляла глаза вдаль, к горизонту.

Юродивая падчерица, нелюбимая и ненавидимая, сулящая лишь беды и неприятности живущему полнокровной нормальной жизнью процветающему цивилизованному миру. Заколдованная страна, ждущая принца-избавителя. То в сонной беспросветной одури затянутая обломовской паутиной, то спросонья всё вокруг крушащая, то бредущая в пропасть за очередным лжепринцем, то сдвигающая горы и восстающая из пепла.


Страна, где говорят по-русски и ещё на сотне языков, где по улицам ходит Иоанна, где миллионы внимают несчастным полумёртвым старцам, вещающим о грандиозных планах, играя в непонятную ни им самим, ни этим миллионам сказку, где чем дальше, тем страшнее и интереснее. Чтобы через десяток лет, когда, закачавшись, рухнут прежние декорации и чёрное станет белым, а белое - чёрным, хорошее плохим и наоборот, началась новая игра, куда страшнее прежней. Чтобы явился новый жених эдаким сладкоголосым певцом свободы, любви и прав человека к бедной, сидящей в запертом тереме царевне. И обольстит, уведёт из терема, охмурит лживыми речами, колдовским зельем и блудными зрелищами, завалит яркими тряпками, разрушит терем, разорит, изнасилует, опозорит и станет её сутенёром, заставив за бесценок продавать душу и тело.

Шофёр гудел и гудел, что пора ехать, а Ганя всё стоял на стыке эпох таинственной своей страны, будто опоясанной асфальтовым кольцом бегущего времени, и думал, что вот, когда-то грохотали по этой дороге повозки, телеги, скакали тройки, менялись марки машин, несущихся в вечность, вместо асфальта была когда-то расхлябанная глина, потом брусчатка, но что будет, то уже было, и всё возвращалось на круги своя...

Но не смотрит Русь на этот постоянно меняющийся мчащийся мимо поток, она ждёт. Безмолвствует и ждёт. Уже бегут малодушные, уже "чайки стонут перед бурей" и "глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах".

Безумная его страна, ждущая Жениха. Обнищавшая, обманутая, поруганная, но снова и снова не сводящая упорного, жаждущего взгляда с серенького, закопчённого и промозглого неба, в предвкушении чуда. Когда "до конца претерпевшие" и не до конца спившиеся увидят сквозь кровавую паутину апокалипсиса восходящую на востоке голубую звезду.


И рассеются колдовские чары, нальётся небо неведомой первозданной синью... И рухнет обманно-вещественный образ падшего "века сего", разорвётся кольцо времени.

"И увидел я великий белый престол и Сидящего на нём, от Лица Которого бежало небо и земля, и не нашлось им места". /И. О. 20, 11/

"И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло". /И. О. 21, Ч./