Содержание материала

 

Преддверие

"Результаты и последствия побед Красной Армии далеко вышли за пределы советско-германского фронта, изменили всё дальнейшее течение мировой войны и приобрели крупное международное значение". И. Сталин

"Горячо поздравляю рабочих, инженеров, техников и служащих Енакиевского металлургического завода "Красный Октябрь" с успешным восстановлением и вводом в действие двух доменных печей. Своей образцовой работой вы положили начало восстановлению чёрной металлургии Донбасса и доказали, что трудная задача восстановления промышленности и ликвидации последствий варварского хозяйничания немцев может быть решена в короткий срок. Желаю вам дальнейших успехов в вашей работе. И. Сталин, 31 декабря, 1943 г."

"Поздравляю коллектив строителей и металлургов сталинградского Ордена Ленина металлургического завода "Красный Октябрь" с успешным восстановлением и вводом в действие блюминга.

Ваш героический труд по восстановлению цехов разрушенного металлургического завода в Сталинграде, где Красная Армия одержала великую победу над немецко-фашистс кими захватчиками, является ярким свидетельством всё нарастающей мощи нашего тыла.

Желаю вам дальнейших успехов в деле восстановле ния всех цехов и сооружении металлургического завода "Красный Октябрь" на полную его производственную мощность. И. Сталин 2 апреля 1944 г."

"Поздравляю строителей и монтажников Челябинской теплоэлектроцентрали с окончанием монтажа мощного турбогенератора в 100 тысяч киловатт и пуском в работу шестого котла.

Непрерывным увеличением мощности электрических станций советские энергетики обеспечивают бесперебойную работу растущей оборонной промышленности... И. Сталин. 6 января 1944г."

"Поздравляю рабочих, работниц и инженерно-технических работников московского Ордена Ленина Метростроя с успешным окончанием в трудных условиях военного времени строительства третьей очереди московского метрополитена.

Строительство метрополитена в условиях войны имеет не только хозяйственное, культурное, но и оборонное значение. Партия и правительство высоко ценят самоотвержен ный труд метростроевцев. И. Сталин. 21 января 1944г."

"Можно с полным основанием сказать, что самоотвер женный труд советских людей в тылу войдёт в историю, наряду с героической борьбой Красной Армии, как беспример ный подвиг народа в защите Родины. И. Сталин."

Свидетельствует авиаконструктор А. С. Яковлев:

"Не было уверенности, что защита Москвы с воздуха обеспечивается надёжно. Забота о судьбе Москвы владела всеми.

И в кабинете Сталин опять сказал:

- Может быть, так и надо... Кто его знает?

А потом несколько раз повторил:

Людей нет, кому поручишь... Людей не хватает...

Когда Сталин заговорил о людях, Дементьев шепнул мне:

- Давай попросим за Баландина.

Я кивнул ему, и мы воспользовались паузой в разговоре.

- Товарищ Сталин, вот уже больше месяца, как арестован наш замнаркома по двигателям Баландин. Мы не знаем, за что он сидит, но не представляем себе, чтобы он был врагом. Он нужен в наркомате - руководство двигателестроени ем очень ослаблено. Просим вас рассмотреть это дело, мы в нём не сомневаемся.

- Да, сидит уже дней сорок, а никаких показаний не даёт. Может быть, за ним и нет ничего... Очень возможно... И так бывает, - ответил Сталин.


На другой день Василий Петрович Баландин, осунувший ся, остриженный наголо, уже занял свой кабинет в наркомате и продолжал работу, как будто с ним ничего и не случилось".

"...спустя менее месяца после нападения гитлеровской Германии на нашу страну мне в тюремную одиночку было передано указание И. В. Сталина письменно изложить свои соображения относительно мер по развитию производства вооружения в условиях начавшихся военных действий...

Так или иначе, записка, над которой я работал несколько дней, была передана И. В. Сталину. Я увидел её у него в руках, когда меня привезли к нему прямо из тюрьмы. Многие места оказались подчёркнутыми красным карандашом, и это показало мне, что записка была внимательно прочитана. В присутствии В. М. Молотова и Г. М. Маленкова Сталин сказал мне:

Ваша записка - прекрасный документ для работы наркомата вооружения. Мы передадим её для руководства наркому вооружения.

В ходе дальнейшей беседы он заметил:

- Вы во многом были правы. Мы ошиблись... А подлецы вас оклеветали"... /Нарком боеприпасов Б. Ванников/

"Сталин очень болезненно переживал наши неудачи в Испании. Его неудовлетворённоcть обратилась против тех, кто совсем ещё недавно ходил в героях, был осыпан вполне заслуженными почестями. После финала испанской трагедии, когда оказалось, что наша авиация по боевым качествам уступает немецкой, ЦК и правительство осуществили полную перестройку авиационной промышленности и науки. Сталин установил тогда фантастически короткие сроки для создания новых, стоящих на вполне современном уровне самолётов. И волей партии фантастика стала реальностью.

Первое впечатление от кабинета Сталина врезалось в мою память. Признаться, я был как-то разочарован: меня поразили его исключительная простота и скромность.


Сталин задал несколько вопросов. Его интересовали состояние и уровень немецкой, английской, французской авиации. Я был поражён его осведомлённостью. Он разговаривал как авиационный специалист. Он очень интересовался вооружением немецких самолётов. Разговор затянулся до поздней ночи и закончился уже на квартире Сталина за ужином...

Я заметил в Сталине такую особенность: если дела на фронте хороши - он требователен и суров; когда неприятности - шутит, смеётся, становится покладистым. Он понимал, видимо, что когда тяжело, людей нужно поддержать, подбодрить.

С ним можно было спорить. Если вы твердо убеждены, что правы и сумеете доказать свою правоту, никогда не считайтесь с чьим-то мнением, а действуйте так, как подсказывает разум и ваша совесть". /А. С. Яковлев/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Психология многих воцерковлённых прихожан: "Я буду вести праведную жизнь и попаду в рай, а вам, буржуям, уготован ад и муки вечные", и злорадство по этому поводу - ужасно, недостойно христианина. Гораздо ближе к Замыслу стремление к устроению общества, в котором в принципе невозможна Вампирия. Ибо у многих вроде бы истинно "верующих" получается своеобразный вампиризм под личиной праведности: "Я, мол, спасусь за счёт твоей погибели, я добровольно и покорно подставляю себя тебе на съедение, соблазняю тебя собой, как бы злорадствуя: "Жри, губи свою душу, зато я в загробном мире полюбуюсь на твои мучения в аду!" Нет и нет, не может быть в этом Божьего Замысла, это очередная сатанинская подмена. Истинный христианин понимает незаменимость и самоценность каждой человечес кой жизни, каждая клетка /монада/ в единой вселенской душе богочеловечества несёт свою неповторимую сверхзадачу, и гибель её для вечности - крушение мира, трагедия. Не говоря уже о том, что желать, тайно или явно, такой погибели -

тяжкий грех. Это - не "прощение долгов наших", а злоба и месть. Нельзя строить своё спасение в вечности на погибели другого. Осознание этого записано в сердце и часто входит в противоречие с социальной церковной проповедью. Во всяком случае, с новозаветной. Равно как и запугивание адскими мучениями. Страх Божий может быть лишь дрожжами, закваской, "началом премудрости", а затем приходит благодать - счастье ребёнка, который из страха не ушёл без спросу в лес и теперь радуется жизни, глядя из окна на снующих вблизи дома голодных волков...

И страх, и корысть - приманки ветхозаветного мышления: - соблюдай предписания, инструкцию от и до и спасёшься. Соблюдение инструкции, конечно, необходимо, но это лишь СРЕДСТВО СПАСТИ, лекарство, как и пост. Чтобы у тебя спала температура, опухоль, прошла боль и ты почувствовал, как прекрасно быть здоровым, ощутить радость мира и света в душе, покоя и чистоты и, как следствие - награда. Благодать Божья.

Только ПОЛЮБИВШИЙ ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ, пусть даже и не выздоровевший, - лишь такой пригоден для Царствия, а не глотающий лекарства и соблюдающий диету из-за страха перед неприятными последствиями болезни. Например - лишиться работы за профнепригодностью.

Любовь к выздоровлению - блаженный удел святых, отдавших этому новому /или хорошо забытому старому/ состоянию первозданности "сердце своё", молящих о нём Небо. А все прочие обычно носятся со своей болезнью, холят её и лелеют, хоть и мучаются, и страшатся, но... запретный плод сладок! Иосиф заставил их принимать лекарства и соблюдать диету, а дальше - вопрос тайны, чуда, благодати... Дальше - Воля Божья. "Мои овцы знают Мой голос". Да, он, в отличие от популярных "демократических" правителей практически вырубил в своём государстве деревья с ядовитыми плодами, чтобы "избавить от лукавого" вверенное ему ста

до. Демократ или диктатор, нарушающий "права человека" есть ядовитые плоды? Кто из них виновнее перед Богом" - решит Суд. Во всяком случае, Иосиф никогда не брал на себя соблазн объявить себя рупором, исполнителем Воли Божьей, хотя, особенно в конце его правления, по всей стране открывались храмы и религия была фактически легализована.

А соблазн был - взять Богово - ведь Иосиф всё и всегда заставлял работать на свою Антивампирию!

Но он этого не сделал, подобно последующим правителям страны. Вопреки некоторым наветам, Иосиф никогда не провозглашал себя ни Богом, ни Его рупором, он просто исполнял предназначение свыше, он слушал Волю и подчинялся ей - с-пасти стадо. И только Бог ему судья.

Иосиф предоставил каждому право самому решать вопрос о Боге. Партийная и чиновничья карьера предусмат ривала не отречение от Бога, а указание держать свои верования при себе, своего рода "прайвити". И это плохо лишь на поверхностный взгляд. Ибо в условиях схватки не на жизнь, а на смерть с внутренней и внешней Вампирией приходилось всему аппарату быть "ассенизаторами и водовозами" революции, исполнять грязную и кровавую работу, порой грубо ошибаясь. Летели во все стороны щепки от этой рубки, и хороши были бы, к примеру, работники карательных органов НКВД, открыто посещающие церковь!

Иосиф говорил, что "Прошлое принадлежит Богу", только Ему судить дерево по окончательным плодам, только Ему принадлежит жатва. Во всяком случае, в военные и послевоенные годы отношение Иосифа к церкви не просто лояльное, но покровительственное, а в макет второго издания своей биографии 1947года Иосиф вносит исправление. Во фразу о себе "поступил в том же году в Тифлисскую духовную семинарию" вписывает слово "православную".

Своей же рукой он вычёркивает из текста гимна "нас вырастил Сталин, избранник народа" и вписывает "на вер

ность народу", То есть подчёркивает не избранничество СНИЗУ, а СВЫШЕ во имя одной миссии - с-пасти овец, и научить их так же быть верными общему "народному Делу". Освобождения от царства Мамоны.

Многонациональная паства Иосифа была у него в послушании, он взял на себя всю полноту ответственности перед Небом, как настоящий пастырь. Только у священника приход - верующие воцерковленные прихожане, а у Иосифа - неверующие или по-разному верующие, многомиллионный и многонациональный народ огромного государства, за который он взял на себя ответственность перед Небом, погнав прочь от "Лукавого".

Иосиф полагал, что задача пастыря всеми силами бороться за такое мироустройство, при котором была бы максимально исполнена воля Творца: "Хощеши всем спастися и в разум Истины придти". Он расправлялся с "вампирами" их же руками, зачастую используя в этой кровавой драке почерпнутые из Ветхого Завета жёсткие методы борьбы. В том числе и худшие, отвратительные черты падшего человечес кого естества - жадность, сластолюбие, трусость, предатель ство, зависть, властолюбие - имя им легион. Он с волками "выл по-волчьи", но даже на Ветхий Завет никогда не ссылался, взяв на себя, повторяю, всю полноту ответственности перед Небом. Он исполнял ДОЛГ.

"Не беспокойся обо мне, - писал он матери, - Я свою долю выдержу..."

Здесь кровью святые омыты утёсы.

Здесь славой овеян бетон батарей,

Здесь курс на бессмертье держали матросы

В боях за свободу отчизны своей.


БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1944 г. Приказ в связи с прорывам обороны немцев и освобождением города Мга войсками Ленинградского фронта. Участие в работе десятой сессии Верховного Совета СССР. Приказ в связи с завершением операции по уничтожению немецких войск в районе Корсунь-Шевченковский. Приказ в связи с выходом войск 2 Украинского фронта на гос. границу СССР - реку Прут. Приказы в связи с форсировани ем реки Днестр и выходом войск 1-ого Украинского фронта на государственную границу с СССР с Чехословакией и Румынией, а также в связи с прорывом обороны немцев и форсированием реки Прут. Приказ в связи с освобождением Севастополя и полным очищением Крыма от немецких захватчиков войсками 4-ого Украинского фронта. Доклад о 27-й годовщине Великой Октябрьской соц. революции. Беседа с президентом Академии Наук СССР В. Л. Комаровым о задачах Академии Наук. Принимает делегацию Варшавы и символический бронзовый герб Польши в знак благодарности польского народа за помощь в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

"У Сталина была поразительная работоспособность... Я это точно знаю. То, что ему нужно было, он досконально знал и следил. Это совершенно правильно. И смотрел не в одну сторону, а во все стороны. Это политически важно было, скажем, авиация - так авиация... Пушки - так пушки, танки - так танки, положение в Сибири - так положение в Сибири, политика Англии - так политика Англии, одним словом, то, что руководитель не должен был выпускать из своего поля зрения.

А с другой стороны, стоит вспомнить постановления Совета Министров и ЦК. В Совете Министров их принимали очень много, в неделю иногда до сотни. Эти все постановле ния Поскрёбышев в большом пакете направлял на дачу на подпись. А пакеты, нераспечатанные, лежали на даче меся

цами. А выходили все за подписью Сталина. Когда мы обсуждали, он расспрашивал, что вы там сегодня делали какие были вопросы, ну, мы обедали, обсуждали, разговаривали, а поспорить - спорили, делились между собой и с ним. Естественно, вопросы выяснялись, если они были неясными, но читать ему все эти бумаги, конечно, было бессмысленно. Потому что он просто стал бы бюрократом". /Молотов - Чуев/

"Чем больше нападают на него, тем выше он поднимается, Сталин. Идёт борьба. Огромное в Сталине не видят, - говорит Молотов, - Более последовательного, более великого человека, чем Сталин, после Ленина не было и нет!.. Свою роль Сталин выполнил - исключительно важную. Очень трудную".

"Сталин говорил: "Менгрелец не скажет, что украл лошадь - лошадь меня унесла!"

-Сталин снится?

- Не часто, но иногда снится. И какие-то совершенно необычные условия. В каком-то разрушенном городе... Никак не могу выйти... Потом встречаюсь с ним. Одним словом, какие-то странные сны, очень запутанные". /Ф. Чуев/

- Значит, это выявилось на фронте только перед лицом противника?

- Да, это так.

- Да знаете ли вы, что так мог поступить только самый коварный враг. Именно так и поступил бы, - выпустив на заводе годные самолёты, чтобы они на фронте оказались негодными! Враг не нанёс бы нам большего ущерба, не придумал бы ничего худшего. Это работа на Гитлера!

Он несколько раз повторил, что самый коварный враг не мог бы нанести большего вреда...

Трудно себе представить наше состояние в тот момент. Я чувствовал, что холодею. А Дементьев стоял весть красный и нервно теребил в руках кусок злополучной обшивки.


Несколько минут прошло в гробовом молчании. Наконец, Сталин, походив некоторое время в раздумье, несколько успокоился и по-деловому спросил:

-Что будем делать?

Дементьев заявил, что мы немедленно исправим все самолёты.

Что значит немедленно? Какой срок?

Дементьев задумался на какое-то мгновение, переглянулся со мной.

- В течение двух недель.

Я ушам своим не верил. Мне казалось, что на эту работу потребуется по крайней мере месяца два.

Срок был принят. Однако Сталин приказал военной прокуратуре немедленно расследовать обстоятельства дела.

После чего Сталин обратился ко мне: "А ваше самолюбие не страдает? Как вы себя чувствуете? Над вами издеваются, гробят вашу машину, а вы чего смотрите?

Когда мы выходили из кабинета Сталина, я облегчённо вздохнул, но вместе с тем не мог не сказать Дементьеву:

-Слушай, как за две недели можно выполнить такую работу?

- Там разберемся, а сделать надо, - ответил Дементьев". /Авиаконструктор А.С. Яковлев/.

* * *

Уйдёт она по-английски

- Антон, ты мне нужен. Да нет, секрет... Чего-чего - проводи меня, вот чего. Куда-куда - в койку. Дениса Гиви не отпускает, а у меня всё, отбой.

В холле, сидя на подоконнике открытого окна, одиноко курила Хельге. Она почти со страхом смотрела на приближающуюся Яну. Яна вслушивается в себя - всё та же беззвучная пустота. Она просит Хельге принести куртку Дениса, которую они забыли на спинке стула, та стремглав бросается исполнять. Как у них там, в Тарту, где и реки и кровь текут

медленно - вцепляются жёны в светлые кудряшки мужниных подружек? или травят каким-либо колдовским зельем, или, как сейчас Яна, улыбаются им улыбкой Джиоконды и отпускают о миром?

Такси они с Антоном решили не ловить и проветриться - всего-то пешком четыре-пять километров, ночь тёплая, цикады трещат, море неподалёку плещется. Шли весело, обоих слегка пошатывало, болтали, мурлыкали разные песенки - так им и прежде доводилось вместе возвращаться с какого либо коллективного мероприятия.

То, да не то. Что-то смущало Яну. И этим "чем-то" был грим Дениса, парик, куртка и запах Дениса, его гримасы и словечки, которыми окончательно вжившийся в роль Дениса Антон успешно забавлялся. Но её это уже не смешило, а смущало - слишком он был похож - даже не на нынешнего, а на того экзотического Павлина, сердце которого она когда-то безуспешно штурмовала. Так или иначе его рука на талии волновала её. Этого ещё не хватало!

- Сними ты этот дурацкий грим, жарко же!

- Зато автографа никто не просит. Смотри, не пристают, даже не оборачиваются. Нет, я пожалуй, так и останусь. Представь, являюсь завтра так на съёмку, всем общий привет... "Так, господа хорошие, а где у нас Кравченко?" Яна так и покатилась со смеху, до того он похоже передразнил Дениса. Изловчившись, сорвала с него парик Дениса лысеющего, и Антонов золотистый, вечно обесцвеченный для съёмок есенинский чуб вырвался на свободу, и Денис стал Антоном. Платком она соскабливала с его лица грим, он со смехом отбивался, всё более становясь Кравченко, и вот уже какой-то жигулёнок резко затормозил, чья-то восторженная физиономия возникла в рамке бокового окна:

- А я гаварю - Кольчугин!.. Павка, Антон, садитесь!.. Куда везти, дарагой?..

Они в панике бежали к морю, пробрались на какой-то ведомственный пляж. Антон пошёл в стихию отмываться и

надолго исчез, она слышала только, как он блаженно плещется и горланит. Не удержалась и тоже полезла в воду, поплавала у берега. Вода была по-летнему тёплая, воистину бархатная, крупные южные звёзды над головой, огоньки карабкающегося на гору волшебного города - о, море в Гаграх!.. Она вылезла первой, обтёрлась Кравченковской майкой, сбросила мокрое бельё и натянула на голое тело фирменное своё платье.

Кравченко, наконец, вылез из воды. Он был великолеп но сложён, и они всегда на съёмках придумывали ему выигрышный выход из воды - моря, реки, бассейна, ванны. Выходящий из воды Павка Кольчугин давным-давно был для неё штампом. Но сейчас опять что-то изменилось, она будто увидала его впервые. Отныне ей суждено было видеть в нём Дениса, улучшенную изрядно помолодевшую копию. Это было как наваждение. Почему она раньше не замечала этого поразительного сходства? Она подала ему влажную майку, смотрела краем глаза, как он вытирается, потом курит, сидя рядом на кипе тоже влажных поролоновых ковриков...

- Ладно, пошли, - вставая, она протянула ему руку, - Одевайся, простынешь.

Он перехватил руку, вскочил рывком, резко потянул на себя, и она не удержавшись, свалилась ему на грудь в железные лапы, которые не замедлили сомкнуться. Обычно сдержанный Антон, "непьющий, морально устойчивый, характер нордический", если напивался изредка, неизменно наглел и давал рукам волю, какая бы юбка ни оказывалась в тот момент на его искривленном лишними градусами жизненном пути. Яну он, случалось, тоже зажимал где-нибудь в углу тайком - это уже стало своеобразным ритуалом, надо было лишь щёлкнуть его по носу - "Отвяжись, балда!"

Он ждал, когда она щёлкнет, одёрнет, оттолкнёт, рука медленно скользила по платью, под которым ничего не было. Их разделяла лишь эфемерно-шелковистая чешуя французского изделия, купленного Яной из-под полы в комиссионке на Герцена.


Его лицо в полутьме так походило на Денисово. Теперь всё перемешалось, - это был то Денис, то Антон, то придуманный ею несгибаемый Павка, и вспыхнувший вдруг незнакомый хищный блеск в Антоновых глазах, по которому она так томилась в объятиях Дениса, сладостно-мучительное, предсмертное торжество добычи, которую жаждет охотник, и тем самым безраздельно принадлежит своей добыче, так её одурманило, что она упустила, проморгала условно разделяющее их мгновение, за которым невозможное становилось возможным.

Он всегда подсознательно хотел её, вершительницу своей судьбы, здесь были замешаны и их ругань на съёмочной площадке, и зависимость от их с Денисом воли, и неосознанная ненависть к Денису да и к ней, - бунт свободы, бунт создания против творца...

Короче говоря, она с ужасом увидела, как умеренно пьяненький, умеренно нахальный и вполне управляемый Антон превратился вдруг в эдакого огнедышащего монстра. Это пламя уже пожирало и её, и его самого, освобожденную вдруг тёмную стихию уже невозможно было загнать обратно в бутылку. Яна попыталась вырваться - он зарычал, будто тигр, у которого дрессировщик отбирает кость, он стал совершенно невменяемым. Один ад знал, какие сдавленные в Кравченковском подсознании запреты, помыслы и желания вырвались на свободу из-за неосторожного её поведения. Глаза, губы, руки требовали от неё жертвы, одновременно кладя свою голову на плаху.

- Ну всё... - подумала она.

Искажённое страстью лицо Дениса. Невероятно! Пылающий гибнущий лёд, по которому она всегда томилась.

Она подумала, что они, наверное, здорово пьяны. Мысль-алиби. "Скотина, животное, пьянь", - в Антонов адрес - тоже алиби. И наконец, покорно-злобное "ну и пусть" - так в детстве она смотрела на двойку в тетрадке, на выма

занное в луже или порванное платье. Раз так, ну и пусть. Она тогда вообще порвёт тетрадку, и платье, и весь мир в клочья, и себя. Сладкая жажда гибели, саморазрушения - когда вонзились когти.

Ну и пусть, - подумала она и перестала сопротивляться.

То, что произошло в ту ночь на куче влажных поролоновых матов какого-то ведомственного пляжа, совсем сбило её с толку. - Животное!..- думала она уже о себе, лёжа, как выжатая тряпка, в когтях рехнувшегося огнедышащего Антона, будто и не она это, а лишь её шёлковая шкурка - такая блаженно-мёртвая пустота внутри. "Я - животное..." - это шокирующее открытие /она всегда мыслила о себе как о существе высокодуховном, с презрением относясь к "жрецам плоти"/ - почему-то не слишком её опечалило. Просто констатировала факт.

Кравченко шевельнулся.

- Только попробуй вякнуть!.. - зашипела она, но он не собирался вякать, у него теперь одно было на уме. Он, разумеется давно протрезвел, но мастерски притворялся пьяным - так было выгоднее. "И только хмель один всё разрешает", - как пелось в любимом ею в детстве романсе. Джинн вырвался из бутылки. Наконец-то не они с Денисом монопольно и унизительно стряпали на семейной кухне его, Кравченковс кую судьбу, - этот эпизод на мокрых поролоновых матах не был предусмотрен в сценарии, теперь автором стал он, Антон. Наступил его звёздный час, он решил это доказать и плевать ему было на всё, хоть дерись, хоть кусайся.

Ей удалось направить события хотя бы в цивилизован ное русло, пообещав перенести место действия в комнату Отарика. Когти нехотя разжались. Пришлось отказаться от попытки добраться берегом - Антон поминутно останавли вался и тискал её, как юнец, дорвавшийся до одноклассницы. Она выволокла его на магистраль, заставив снова напялить парик и очки, - редкие ночные прохожие теперь не обращали

на них ни малейшего внимания - мало ли на курорте подгулявших странного вида парочек?

Антон всё не унимался, он опять всё более походил на Дениса, от него пахло Денисом, его лосьоном. Денисова куртка болталась то на его, то на её плечах, то и дело сваливаясь на тротуар, когда он её лапал, всё более наглея.

- Перестань притворяться пьяным, балда!

У витой чугунной калитки она сделала последнюю отчаянную попытку спровадить его в гостиницу - куда там! Только комната Отарика, потом хоть гильотина. Она убеждала его перестать разыгрывать "Египетские ночи", грозила Денисом, который может нагрянуть в любую минуту, Антон только хохотнул и сказал, что даже если Денис их застанет в одной койке, ему и в голову не придёт что-то такое подумать, и это было чистой правдой. Кравченко пошёл вразнос. Напоминание о Денисе подействовало на него, как кумач на быка. Впрочем, как и на Яну. Выплыло из тьмы конопатое личико Хельге, а затем и прочие Денисовы подружки закружились в дьявольском хороводе вокруг них - Яны и Антона с лицом Дениса, Дениса с лицом Антона, вцепившихся в неё мёртвой хваткой бульдога с давлением челюстей в столько-то там атмосфер.

Уймись, хозяев разбудим!..

Но и этот последний козырь лишь ещё более окрылил сорвавшегося с цепи Антона. Как же - она его боится! Она в его власти... И пусть весь дом проснётся, Гагры проснутся, мир проснётся - ему плевать, ибо пробил его час.

Она увязала всё глубже, пока вовсе не оказалась в ловушке - в этой мансарде, спичечном коробке, где от Кравченко уже спасения не было, где даже отбиваться от него нельзя было, чтобы не поднимать шума, где - можно было лишь терпеть, стиснув зубы, в надежде, что должен же он, наконец, угомониться и заснуть! Однако эта её вынужденная покорность лишь подливала масла в огонь. В этом его упоении неожидан

но подвернувшейся власти над ней безусловно было нечто бесовское. Хуже всего было то, что ему удавалось снова и снова поджигать и её бесовским этим пламенем. Не жертвой она была, но соучастницей, равноправным игроком в сложной амурной игре на нескольких досках - с Антоном, Денисом, Хельге, Денисовыми подружками и собственными комплексами. Где Денис-Антон наконец-то принадлежал ей. Где обретая, она освобождалась от него, где мстя, - прощала его.

И вместе они, она и Кравченко, мстили Денису, освобождаясь от него, и были заодно в этой игре. Ненавистное двуликое божество, довлеющее над Антоном - Яна-Денис, вдруг надкололось. Это теперь он, Антон, разрушал его, теперь богом был он. Каждая искра, которую ему удавалось высечь из тела пленённой Яны, была его трофеем, прометеевым огнём, украденным с Олимпа, от которого он возжигался.

Лишь на рассвете, когда закричат хозяйские петухи, Антон, как и подобает нечистой силе, исчезнет. С утра была назначена съёмка в райском местечке в нескольких километрах от Гагр, где были и волшебно раскрашенные южной осенью горы, и стремительная горная река, и висячий мост, и сакля на берегу реки с костром посередине, над которым жарилась на вертеле козлятина для гостей, пыхтела в котле мамалыга, вино подавали в восточных кувшинах с высоким узким горлом, где супермен Кольчугин уходил от заманивших его в ловушку бандитов - лихая классическая сцена погони, столь обожаемая и Денисом, и Антоном, и зрителями. С хлещущими из простреленных бочек кровавыми винными струями, с прыжками по столам и крутым горным склонам, с моста в пенную реку, с яростной схваткой где-нибудь над пропастью и, наконец, с автогонками по горной дороге - Яна всё это терпеть не могла - дешёвка! Но, увы, "пипл хавал" /народ проглатывал/, как будут говорить спустя много лет, и приходилось сочинять эти дурацкие погони. Лихой режиссёр, лихой оператор, лихие дублёры, а чаще всего и сам Кравченко без

дублёра, - лихая натура, - сцены эти на просмотрах неизменно срывали аплодисменты, всё было захватывающе и красиво в этом райском уголке - особенно полёт бандита в пропасть на белой "Волге" был красив. Даже загубленного старого корпуса "Волги" - не жалко - вон сколько "Волг", белых и разных, вылизанных, увешанных всевозможными побрякушками носилось взад-вперёд от одного застолья к другому!

Потом, много лет вперёд, здесь будет война. Кровь, танки, пожары, обезумевшие лица беженцев, бегущих через мост... Тогда сама мысль о чём-то подобном казалась абсурдной, ничего такого не могло случиться ни здесь, где группа была всё-таки дома, хоть и в гостях, ни в любом уголке страны. И кавказцы, когда приезжали в Москву, хоть и были гостями, но это была и их столица, а когда Шеварнадзе лютовал по поводу разложения грузинских верхов, Яна во время съёмок на Рижском взморье встретила в "Жемчужине" весёлую компанию южан, удравших от всевидевшего секретарского ока под крылышко братьев-прибалтов, которые на их кошт весьма весело с ними гудели. И Хельге была дома, приезжая на лето к южному морю и солнцу.

"Мой адрес не дом и не улица, мой адрес - Советский Союз!", - всё это было, её страна со всеми нелепостями и недостатками, которую она всем сердцем любила, и вообще нелепо доказывать лягушке, что море лучше болота, или белому медведю, что его родное Заполярье хуже тропиков, ибо там холодно и нет лиан.

Но до грядущего, хоть и было "подать рукой", но оставалось ещё полтора десятилетия, и Яна, заставив себя в тот безумный день всё-таки притащиться на съёмку по жаре на местном дребезжащем автобусе, подставить щёки для поцелуев - одну Денису, а другую - несгибаемому Павке Кольчугину, которому, к счастью, как и всей группе, как и всегда на съёмках, до неё не было никакого дела. Придуманный ею мир жил своей жизнью, группа нервничала, спешила, опаса

ясь, что погода вот-вот испортится, потому что ветер с моря, и когда все умчались снимать графоманский Денисов шедевр - сцену над пропастью, где Кольчугин в смертельной схватке одолевал пастуха, владельца тайного макового поля, почему-то каратиста, - этот эпизод Яна ещё в Москве обозвала "над пропастью во лжи" - оставив их снимать над пропастью невыспавшегося Кравченко, Яна просидит в одиночестве несколько часов в киношном рафике, на стоянке возле туалета.

"Дети разных народов", прибывшие на отдых по профпутёвкам и дикарями по баснословно дешёвым авиабилетам и по ещё дешевле - железнодорожным, наевшись и напившись до отвала за какой-нибудь червонец с носа /мамалыга с сыром и аджикой, копчёное мясо, зелень, вино и форель, да, да форель!/ - шныряли мимо в туалет, покуривали "Яву" по 40 коп. пачка, кадрились, не подозревая, что живут в империи зла и тюрьме народов, что не за горами счастливое время, когда они упорной борьбой завоюют право больше никогда не появляться в этом волшебном краю, когда у каждого будет свой собственный край-рай, выбраться из которого большинству будет не по карману, да и многие прекрасные края станут фронтами, где можно будет вволю пострелять друг в друга за свободу отказаться от большого дома во имя отдельной суверенной комнаты. И на месте, где сейчас стоит рафик, тоже в разгар бархатного сезона будет лежать убитый чернокудрявый подросток - грузин или абхазец - кто их разберёт? - в окровавленной футболке с Микки Маусом. И эта весёлая мышь в алом подтёке на ткани покажется особенно страшной.

Но тогда самая мрачная шизофреническая фантазия не могла ни до чего такого додуматься. Тогда Яне, одиноко сидящей в киношном рафике и пребывающей в тупой сонной одури, казался самым важным ответ на вопрос: "Что же теперь будет?"


Ответ явится сам собой, вульгарно-примитивный, как дважды два, и почему-то в образе облезлой дворняги, мусолящей в пыли перед рафиком козлиную ногу. Яна свистнула ей в открытое окно, просто так. Собака лишь чуть скосила глазом, поглощённая костью.

Да ничего не будет. Ни-че-го, - не то, чтобы услышала, но и не сама себе сказала.

Ни-че-го... Ни-че-го, - хрустела собака кистью.

-А почему, собственно, что-то должно быть? - подумала Яна, - Ни-че-го... И сразу что-то изменилось. Уже в каком-то новом качестве она отправилась с проснувшимся шофёром рафика жевать копчёное мясо с мамалыгой, запивая терпким вином, а тут и группа вернулась, в отличном настроении. Кравченко всю обратную дорогу спал на плече у гримёрши, а обмякшая от вина Яна дремала на плече Дениса, облачённого в ту самую джинсовую куртку, которая в горах пришлась весьма кстати - там гулял ветер. Потом, само-собой, она оказалась в Денисовом номере "Гагрипша", и Денис продемонстрировал ей, что соскучился, или неплохо это сыграл, а она, впрочем, не очень-то и сыграла, будто продолжалась прошлая ночь, и то ли Денис стал ненасытным Антоном, то ли Антон - Денисом. А кем была она?

- Шлюха, - подумала она, засыпая, - Я - шлюха.

Но и это не потрясло, не задело. И где-то в подсознании грызло, как собака ту кость:

-Ничего не случилось. Ни-че-го!