Содержание материала

 

«Правда», 1950 год.

 

Компьютерный набор и подготовка текста к печати – А.О. Ханский, 2011 г.

 

— — —

ОТ РЕДАКЦИИ

В связи с неудовлетворительным состоянием, в котором находится советское языкознание, редакция считает необходимым организовать на страницах газеты «Правда» свободную дискуссию с тем, чтобы путем критики и самокритики преодолеть застой в развитии советского языкознания и дать правильное направление дальнейшей научной работе в этой области.

Статья Арн. Чикобава «О некоторых вопросах советского языкознания» печатается в дискуссионном порядке. С настоящего номера «Правда» будет еженедельно на двух страницах печатать дискуссионные статьи по вопросам языкознания.


 

Арн. Чикобава

Профессор Тбилисского Государственного университета имени Сталина

 

 

О НЕКОТОРЫХ ВОПРОСАХ СОВЕТСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

 

 

Советское языкознание призвано служить надежной теоретической базой грандиозного языкового строительства, ведущегося в многонациональном Советском Союзе.

Общеизвестен исключительный теоретический интерес, вызываемый научным изучением языка, как в плане собственно историческом (– история языка в тесной связи с историей культуры говорящего на нем народа), так и в плане философском (– язык в его отношении к мышлению). Ленин особо отмечал значение истории языка, как одной из тех научных дисциплин, «из коих должна сложиться теория познания и диалектика»[1].

«...Наука об истории общества, – пишет товарищ Сталин, – несмотря на всю сложность явлений общественной жизни, может стать такой же точной наукой, как, скажем, биология, способной использовать законы развития общества для практического применения»[2].

Стать точной наукой – это программное требование, без осуществления которого ни одна общественная наука, – в том числе языкознание, – не может иметь практического полезного применения.

Советское языкознание может стать в уровень требований, предъявляемых науке сталинской эпохи, в том случае, если оно будет руководствоваться принципами диалектического и исторического материализма, если оно будет строиться на основополагающих указаниях Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина о языке, его сущности, происхождении и развитии.

Дискуссии, имевшие место в лингвистических научно-исследовательских учреждениях, а также ряд статей, опубликованных в «Правде» и других органах печати о положении в языкознании, наглядно свидетельствуют о неблагополучии в деле разработки материалистической советской науки о языке.

Ход дискуссии показал, что основополагающие указания Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина о языке и языкознании в работе многих языковедов подменяются неправильными положениями лингвистической теории акад. Н.Я. Марра. Декларативная защита марксизма-ленинизма сплошь и рядом выливается в фактическую защиту принципиальных ошибок теории Н.Я. Марра.

Вместо того, чтобы в процессе большевистской принципиальной критики вскрыть ошибки и недостатки и тем обеспечить подъем материалистической науки о языке, в результате проведенных дискуссий не нашли ничего лучшего, как вернуться к одному из основных положений, ошибочность которого была признана еще десять лет тому назад. Мы имеем в виду учение об элементах и элементном анализе в языкознании, – одно из самых неудачных обобщений теории акад. Н.Я. Марра. Это учение официально было отклонено еще в 1940 году: от него отказался Институт языка и мышления Академии наук СССР, отказался акад. И.И. Мещанинов, ближайший ученик Н.Я. Марра. Но это было в 1940 году; а в 1949 году в статье заместителя директора Института языка и мышления, профессора Г.П. Сердюченко, как бы подытоживающей проведенные дискуссии, прямо заявляется: элементный анализ «может быть вполне применим и полезен»[3].

Акад. И.И. Мещанинов, руководитель Отделения литературы и языка Академии наук СССР, директор Института языка и мышления, в 1946 году призывал к решительной борьбе с элементным анализом как искажением марксистско-ленинских принципов в лингвистике; но в 1949 году он не нашел в себе мужества открыто заявить, что никакая марксистско-ленинская наука о языке не может быть создана при помощи техники пресловутого анализа по элементам. В 1949 году акад. И.И. Мещанинов ограничился лишь тем, что глухо и неясно отмечает: «анализ слов современной речи по четырем элементам ничего не дает»[4].

Тем временем журнал Министерства просвещения «Русский язык в школе» – в целях популяризации материалистического языкознания – многотысячному коллективу учителей русского языка преподносит образцы этимологии русских слов по элементам: слово «рука», мол, составлено из двух элементов «ру» и «ка», причем каждый из этих элементов означал «руку». Русское слово «топор» и французское портерносить») состоят, мол, из одних и тех же частей «пор» и «тор» или «тер»: «рука» – орудие труда, топор – тоже[5].

Совсем недавно, в начале 1950 года, Министерство просвещения РСФСР выпустило брошюру проф. Г.П. Сердюченко: «Академик Н.Я. Марр – основатель советского материалистического языкознания» – в серии «Вопросы языкознания для учителя». В брошюре проф. Г.П. Сердюченко, между прочим, утверждается, что «проблема элементного анализа... требует к себе самого серьезного внимания» (стр. 60) и что «палеонтологический анализ по элементам... может быть вполне применим и полезен» (стр. 63). Учебно-педагогическое издательство, выпустившее массовым тиражом означенную брошюру, характеризует ее в предисловии, как содержащую «большой и ценный для учителя материал».

Таким образом Министерство просвещения авторитетно рекомендует учительству элементный анализ (типа: ру-ка, то-пор), как научно ценный.

Это – не все. Министерство высшего образования еще в 1949 году разработало программу по «Введению в языкознание» (автор – проф. Чемоданов, редактор – проф. Сердюченко), которая построена целиком на неправильных положениях лингвистической теории акад. Н.Я. Марра. В программе ничего не говорится об элементном анализе, но положения, добытые путем элементного анализа, рассматриваются как достижения советского материалистического языкознания. Это значит: элементный анализ, образцами которого служат этимологии слов «рука», «топор», вводится в университеты, в педагогические и учительские институты в качестве обязательного учебного материала.

Наконец, в постановлении Президиума Академии наук СССР от 21 июля 1949 г. прямо говорится, что теория акад. Н.Я. Марра и есть «новое материалистическое учение о языке, общая теория языкознания, построенная на основах диалектического и исторического материализма», что положения «о едином языкотворческом процессе и стадиальном развитии языков мира», – т.е. положения, внутренне связанные с применением элементного анализа, – являют собою «прогрессивное революционное учение».

В свое время элементный анализ загнал в тупик лингвистическую теорию акад. Н.Я. Марра. Ныне – с восстановлением в правах элементного анализа – в тупик попадает вся лингвистическая работа.

Создалось положение, при котором становится невозможной положительная работа по обслуживанию неотложных задач языкового строительства нашей Родины.

В этой связи необходимо разобраться в вопросе: что собою представляет теория акад. Н.Я. Марра? Насколько правомерно замещать марксизм-ленинизм в языкознании теорией Н.Я. Марра? Что требуется для развития советской лингвистики, основанной на подлинно научных принципах марксизма-ленинизма?

Выдающийся советский ученый, крупнейший кавказовед, акад. Н.Я. Марр в широких кругах советской общественности известен как автор яфетической теории. Однако еще до опубликования первого исследования в обоснование яфетической теории (в 1908 г.) Н.Я. Марр являлся признанным авторитетом по вопросам армяно-грузинской филологии в широком смысле этого слова: языка, литературы, истории, этнографии, археологии.

В дальнейшем акад. Н.Я. Марр – неутомимый исследователь яфетических языков, автор ряда ценных монографий и многочисленных статей по грузинскому, чанскому, сванскому, абхазскому, дагестанским языкам, а также баскскому и другим языкам – становится ученым с мировым именем.

Борьбе за создание материалистической лингвистики посвящено немало работ акад. Н.Я. Марра.

Эта борьба Н.Я. Марра с идеалистической лингвистикой сама по себе имела немалое значение для усиления позиций молодой советской лингвистической науки. Однако сам акад. Н.Я. Марр, несмотря на свое стремление, не смог подняться до глубокого понимания сущности марксизма-ленинизма; ему не удалось овладеть методом диалектического материализма и применить его в языкознании. Отсюда и проистекают серьезные ошибки и промахи в лингвистическом учении акад. Н.Я. Марра, к анализу которых мы и переходим.

 

I.

 

В яфетической теории акад. Н.Я. Марра следует различать: 1. учение о яфетических языках, их природе и происхождении и 2. общелингвистическое учение, или яфетическая теория, как общее учение о языке.

Учение о яфетических языках зародилось, как теория родства грузинского языка с семитическими. Оно прошло ряд этапов развития. Определяющим моментом для каждого этапа является понятие яфетических языков, их состава. В 1908 г. яфетические языки – это картвельские языки (грузинский, мегрельско-чанский и сванский, да некоторые из мертвых языков Передней Азии). Яфетические языки в 1908 г. считаются Н.Я. Марром за ветвь, ближайше родственную с семитической ветвью. В 1916 году яфетическими признаны помимо картвельских и горские кавказские языки (абхазский, адыгейский и дагестанские языки). Яфетические языки составляют самостоятельную семью языков, родственную с семитической семьей. К 1920 году круг яфетических языков расширяется: яфетическими признаны баскский язык, пережиточно сохранившийся на Пиренейском полуострове, мертвый этрусский язык (долатинской Италии), мертвый пеласгийский язык (догреческого населения на Балканском полуострове), мертвые языки создателей древней цивилизации Передней Азии (хеттский, урартский, эламский) и т.д. Яфетические языки и их носители на данном этапе развития яфетической теории акад. Н.Я. Марра – это третий этнический элемент в созидании средиземноморской культуры, третий – «по времени выявления, в порядке же исторической последовательности – первый», т.е. доиндоевропейский и досемитический. Тем самым, стало быть, объективно отпадает вопрос о родстве яфетических языков с семитическими языками.

К новому пониманию состава яфетических языков акад. Н.Я. Марр пришел в процессе многолетнего исследования яфетических языков. В известной монографии «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в созидании Средиземноморской культуры» (1920 г.) Н.Я. Марр заявил об этом во весь голос авторитетного знатока яфетических языков со всей ему свойственной страстью, широкими мазками набросав увлекательную картину культурной созидательной роли яфетических племен и народов.

В этом также большая заслуга акад. Н.Я. Марра, творца теории об яфетических языках, как языках, родственных по происхождению, как языках народов, создавших один из древнейших очагов цивилизации в Передней Азии.

Но такое понимание яфетических языков удержалось недолго. Яфетические элементы стали «обнаруживаться» в самых различных языках; яфетические языки оказались «родственными» со всеми языками: тем самым родство по происхождению, генетические родство, лишилось всякого смысла.

Отныне яфетические языки объявляются стадией развития; индоевропейские языки – последующая стадия развития, результат трансформации яфетических языков; таким образом, генеалогическая классификация заменяется стадиальной классификацией. Место истории замещает палеонтология речи; выдвигаются общелингвистические проблемы о сущности человеческой речи, о ее зарождении и развитии.

Яфетическая теория становится общелингвистической теорией, – «общим учением об языке», за последнее время не совсем кстати часто именуемой «новым учением об языке».

Каковы основные положения яфетической теории, как общелингвистической теории?

Язык – по учению акад. Н.Я. Марра – надстроечная категория. В языке, как надстроечной категории, все классово. Язык всегда был классовым.

Языкотворчество (глоттогония) едино. Это обусловлено единством и процесса, и исходного материала: все языки ведут начало от четырех элементов (Сал, Бер, Йон, Рош).

Анализ слова должен начинаться с обнаружения в нем того или иного из этих элементов: постольку в процессе анализа любого слова мы становимся лицом к лицу с зарождением речи; проблема происхождения языка есть самая основная проблема лингвистики.

По происхождению все языки имеют одно начало: все идет от четырех элементов; разница между языками лишь в ступенях (стадиях) развития.

Бесспорная заслуга акад. Н.Я. Марра перед советской лингвистикой – в постановке проблемы о надстроечном характере языка. Метко характеризуя язык, как древнейший свидетель истории, акад. Н.Я. Марр ставит вопросы развития языка в увязке с вопросами о развитии мышления и эволюции техники и производства. «Язык, вообще, следовательно, и линейный, тем более звуковой есть надстроечная категория на базе производства и производственных отношений...»[6].

В самом деле, раз все развитие человеческого общества обусловлено развитием производственных отношений, и язык, это – «важнейшее средство общения» (Ленин), «орудие борьбы и развития» (Сталин), естественно, должен быть обусловлен в своем развитии теми же отношениями. История языков изобилует фактами, подтверждающими это бесспорное положение. Зависимость языка от производственного базиса особенно ярко проступает в лексике, в изменении словарного состава, а также в изменении значения слов. Новый предмет, новое явление в общественной жизни настоятельно требуют соответственного обозначения в языке: появляется новое слово или же используется уже наличное слово, но в новом значении.

Но такая непосредственная зависимость, как правило, не прослеживается в строении слова, в строе предложения, в звуковом составе и в звуковых изменениях: зависимость в таких случаях многообразно опосредствована.

Если бы в развитии всей системы языка – фонетической, морфологической, синтаксической, лексической – равномерно, непосредственно и просто отражалось развитие производства и производственных отношений, – не стоило бы никакого труда выделить в истории любого древнеписьменного языка если не все пять основных общественно-экономических формаций, то, по крайней мере, – три последних. Однако всякому специалисту, изучающему историю того или иного языка, известно, что не удается выделить в истории, например, склонения имен, спряжения глаголов, синтаксической связи слов, периоды, совпадающие с общественно-экономическими формациями, отражающие непосредственно эти формации (и характерные для той или иной формации производственные отношения).

Как освещаются подобные факты в яфетической теории Н.Я. Марра? Весьма упрощенно. Для Н.Я Марра обычны примерно такие суждения: «Прямые и косвенные падежи ведь это "падежи" пассивные и активные, т.е. собственно социально расцениваемые величины, поскольку на предшествующей ступени стадиального развития – это две различные категории коллектива»[7].

Словом, падежи бывают активные и пассивные; активным обычно является прямой падеж (именительный), пассивными являются косвенные падежи (родительный, дательный, винительный...), поскольку косвенные падежи синтаксически зависимы (управляются глаголом или именами же), именительный же падеж синтаксически обычно независим.

По теории Н.Я. Марра, активные и пассивные падежи должны рассматриваться, как социально расцениваемые величины: в активных и пассивных падежах по Н.Я. Марру находят выражение «две различные категории коллектива». Таким образом, в грамматической зависимости слов – по Н.Я. Марру – находят выражение общественные отношения.

Подобные объяснения нельзя, конечно, считать марксистскими, научными.

«Язык, – пишет акад. Н.Я. Марр, – такая же надстроечная общественная ценность, как художество и, вообще, искусства»[8].

По нашему мнению, ставить знак равенства между художеством (вообще, искусствами), с одной стороны, и языком, с другой стороны, как надстроечными категориями, никак нельзя. Такое упрощение недопустимо.

Вывод: постановка проблемы о надстроечном характере языка в яфетической теории Н.Я. Марра правильна только в общем, так как специфика языка как надстроечной категории в учении Н. Марра затушевывается, подход к разнообразным фактам языка не дифференцируется. У акад. Н.Я. Марра не конкретизированы даже вопросы, на которые должна быть расчленена проблема.

Советской лингвистике предстоит большая кропотливая работа, чтобы надлежащим образом расчленить эту сложную проблему, выявить специфику языка как надстроечной категории, проследить все возможные формы зависимости языка от производства.

Совершенно несовместимо с марксизмом учение Н.Я. Марра о классовости языка. Согласно яфетической теории Н.Я. Марра в языке все классово; все языки классовы; язык всегда был классовым.

«Утверждаю с полным сознанием ответственности такого высказывания, – пишет акад. Н.Я. Марр, – расходясь коренным образом со многими моими товарищами, что нет языка, который не был бы классовым, и, следовательно, нет мышления, которое не было бы классовым»[9]. В другой работе акад. Н.Я. Марр заявляет: «...Яфетидология отвергает существование неклассовых языков; все языки, в их числе и национальные языки Европы и Кавказа, – еще раз повторяем, классовые, притом классовые не в последнюю очередь, а – прежде всего. В Армении и Грузии национальных языков оказалось по два в каждой стране, оба классовые, один – древнелитературный феодальный и другой – т.н. народный, если не будем сейчас входить в различные модальности этой народной речи. И что замечательно, грузинский феодальный язык стоит ближе по системе к армянскому феодальному языку, чем каждый из них к народному языку своей родной страны, и с таким же, понятно, отношением к своим феодальным языкам армянский и грузинский народные языки являются языками одной системы по многим основным чертам своей типологии. Мы, быть может, будем иметь возможность при другом случае иллюстрировать это явление на примерах. Но главное, яфетидология иной подход к изучению языка, как к речи классовой, считает неприемлемым»[10].

Согласно теории Марра недопустимо говорить о неклассовом языке даже «на начальных этапах сложения человечества, точнее, выделения человеческого коллектива из мира животных»; оказывается, это значило бы «возвращаться в первобытное состояние лингвистического научного мышления – в индоевропеистику с ее праязыком и ее формальным учением»[11].

Свое понимание классовости акад. Н.Я. Марр объявляет единственно научным, марксистским пониманием. По мнению Н.Я. Марра, говорить о неклассовом языке даже на начальных этапах сложения человечества – это значило бы «в пропасть тянуть марксизм, против его общественной природы, против его логики». В этой связи Н.Я. Марр писал: «Нельзя не только молчать, но нерешительно говорить о том, что внеклассового языка доселе не было; язык был классовый с момента его возникновения, это был язык класса, завладевшего всеми орудиями производства тех эпох, в том числе и магиею-производством»[12].

Ясно, что такое понимание вопроса об языке считать марксистско-ленинским никак нельзя.

Понимание классовости в теории Н. Марра не имеет ничего общего с марксистско-ленинским, научным пониманием «класса». Никаких классов не было и не могло быть «при выделении человеческого коллектива из мира животных». Более того, не было классов и при первобытно-общинном строе, когда, как известно, основой производственных отношений являлась общественная собственность на средства производства.

Следовательно, ни о какой классовости языка не может быть речи в доклассовом обществе.

Более того, и в классовом обществе – вопреки утверждениям акад. Н.Я. Марра – существование неклассовых языков является несомненным фактом.

В известном определении нации товарища Сталина имеется в виду именно такой неклассовый, национальный, язык, общность которого представляет необходимое условие для образования нации.

«Нация, – говорит товарищ Сталин, – есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[13].

«Итак – общность языка, как одна из характерных черт нации», – заключает товарищ Сталин.

Стало быть, общность языка при капитализме является фактом. Буржуазные нации, которые в данном случае имеет в виду товарищ Сталин, зарождались в классовом обществе, а, именно, в эпоху подымающегося капитализма.

Никак нельзя согласовать с самоочевидными фактами следующее бездоказательное утверждение акад. Н.Я. Марра: «...Не существует национального, общенационального языка, а есть классовый язык, и языки одного и того же класса различных стран, при идентичности социальной структуры, выявляют больше типологического сродства друг с другом, чем языки различных классов одной и той же страны, одной и той же нации»[14].

С фактическим положением вещей не имеет ничего общего голословное заявление Н.Я. Марра, будто грузинский феодальный язык стоит ближе – хотя бы только по системе – к армянскому феодальному языку, «чем каждый из них к народному языку своей родной страны».

В классовом обществе классовая точка зрения говорящего может проявляться лишь в определенных явлениях (обычно, в лексике, стиле), но это отнюдь не значит, что язык является классовым.

Понятие «классового языка», если учитывать основную функцию языка, внутренне противоречиво, научно несостоятельно. В самом деле, классовый язык – это был бы язык, на котором могли бы общаться лишь лица одного и того же класса, но который не мог бы быть использован для общения с представителями другого класса того же народа, той же нации. Таких в себе замкнутых классов история классового общества не знает. Соответственно отпадает вопрос о классовых языках: классовых языков не бывает. У наций есть только языки национальные, общие для всех классов наций.

Исходя из своего понимания безусловной, к тому же изначальной классовости языка, акад. Н.Я. Марр писал: «Лингвистические выводы, которые делает яфетидология, заставляют ее самым решительным образом сказать, что гипотеза Энгельса о возникновении классов в результате разложения родового строя, нуждается в серьезных поправках»[15].

Если уж говорить о поправках, то, бесспорно, в существенных поправках нуждается именно то понимание классовости, с установок которого делается такое замечание. Ясно, что классовость в понимании акад. Н.Я. Марра не совместима с подлинно научным марксистско-ленинским пониманием класса и классовости.

Происхождение языка согласно теории акад. Н.Я. Марра мыслится следующим образом: первичен язык жестов («ручной язык»); звуковая речь возникла много позднее. Согласно теории Н.Я. Марра звуковой язык длится «в общем от 50.000 до 500.000 лет и более, стандартизованный язык – от миллиона до полутора миллиона лет»[16].

Звуковая речь – по Н.Я. Марру – возникла не для потребностей общения (говорили руками!), а как «труд-магическое» действие; первичных слов – элементов – всего четыре; они были в обладании магов; да и маги пользовались ими не как средством общения с людьми (хотя бы с магами же), а как средством общения с тотемом; первичные слова, таким образом, являются магическими и по происхождению (созданы магами), и по применению (служили магическим средством). Звуковая речь, обладателем которой являлись маги, оказывается, зародилась в классово дифференцированной среде; звуковая речь, оказывается, служила «орудием классовой борьбы, как впоследствии – письменность». Акад. Н.Я. Марр рассказывает о борьбе, которая шла в период зарождения звуковой речи «между коллективом... с звуковой речью», с одной стороны, и «коллективом без звуковой речи» (т.е. с ручным языком), с другой стороны, пока «более мощный коллектив со звуковой речью не взял верх над глухонемыми»[17].

Нет нужды останавливаться на этих сомнительных положениях. Ясно, прежде всего, что, когда говорят о происхождении языка, речь идет о звуковом языке, который служит средством общения человечества, а не о немом, «ручном» языке, который собственно и нельзя назвать языком, поскольку он является немым, бессловесным. Во-вторых, вопрос о происхождении языка никак нельзя смешивать с вопросом о происхождении отдельных конкретных языков и тем более нельзя сводить к установлению того, сколько было вначале «слов» и какие это были «слова», не говоря уж о том, кто ими обладал и какая за них «шла борьба».

В каких условиях должен был зародиться язык – вот основной вопрос, на который призвана ответить теория происхождения языка.

Согласно учению классиков марксизма, язык возник в процессе трудовой деятельности, язык возник из потребности общения. Первичный язык был звуковой речью.

Учение акад. Н.Я. Марра о происхождении и изначальной функции языка находится в резком противоречии с принципиальной установкой классиков марксизма по данному вопросу. «...Язык, – пишут Маркс и Энгельс, – возникает лишь из потребности, из настоятельной нужды в общении с другими людьми»[18].

«...Формировавшиеся люди, – говорит Энгельс, – пришли к тому, что у них явилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе орган: неразвитая глотка обезьяны преобразовывалась медленно... и органы рта постепенно научились произносить один членораздельный звук за другим»[19].

Быть средством общения и есть основная функция языка (Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин).

Эта функция определяет существо языка. Она изначальна. Язык, лишенный этой функции, перестает быть языком. Это бесспорное положение науки о языке.

Между тем, вразрез с этим основным принципиальным положением марксизма акад. Н.Я. Марр пишет:

«Товарищи, глубочайшее недоразумение, когда начало языка кладут с возникновения звуковой речи, но не менее существенное заблуждение, когда язык предполагают изначально с функцией, сейчас первейшей – разговорной. Язык – магическое средство, орудие производства на первых этапах созидания человеком коллективного производства, язык – орудие производства. Потребность и возможность использовать язык, как средство общения, – дело позднейшее, и это относится одинаково, как к ручной или линейной... речи, так и язычной или звуковой речи»[20].

Таким образом, акад. Н.Я. Марр считает, что потребность в общении не могла повести к созданию языка: по Н.Я. Марру вначале не было потребности использовать язык, как средство общения, такая потребность – «дело позднейшее»; вначале язык, по мнению Н.Я. Марра, использовался не для общения людей, а как магическое средство.

Принципиально важно здесь то, что акад. Н.Я. Марр не признает изначальную разговорную функцию языка, вообще, звукового языка, в частности; акад. Н.Я. Марр отрицает зарождение языка как средства общения людей, как орудия, возникшего из настоятельной нужды в общении.

Акад. Н.Я. Марр забывает, что люди в самые древние периоды жили и добывали средства к жизни ордами, группами, а не в одиночку, акад. Н. Марр не учитывает, что это именно обстоятельство порождало у них потребность в общении, потребность иметь средство общения, каковым и является язык.

И вот при таком положении вещей некоторые последователи Н. Марра считают возможным утверждать, будто бы теория происхождения языка акад. Н.Я. Марра является подлинно марксистской теорией, находится в полном соответствии с принципиальными положениями марксизма-ленинизма.

Акад. Н.Я. Марр высказывается за единый общий язык будущего человечества. Это – единственный принципиальный вопрос, по которому, казалось бы, воззрения акад. Н.Я. Марра согласуются с положениями марксизма-ленинизма.

Однако понимание вопроса и в этом случае у Н.Я. Марра неправильное, немарксистское.

По Н.Я. Марру «трудовая жизнь... ведет к единству вообще всей речи, предпосылая ей единство хозяйства и общественного строя и этим путем сметая все препятствия»[21]. При этом – по Н.Я. Марру – оказывается, что «человечество, идя к единству хозяйства и внеклассовой общественности, не может не принять искусственных мер, научно проработанных, к ускорению этого мирового процесса»[22].

Как известно, марксисты понимают это дело несколько иначе. Они считают, что процесс отмирания национальных языков и образования одного общего мирового языка будет происходить постепенно, без каких-либо «искусственных мер», призванных «ускорить» этот процесс.

Применение таких «искусственных мер означало бы применение насилия в отношении наций, чего не может допустить марксизм.

Товарищ Сталин говорит:

«...Процесс отмирания национальных различий и слияния наций Ленин относит не к периоду победы социализма в одной стране, а исключительно к периоду после осуществления диктатуры пролетариата во всемирном масштабе, то есть, к периоду победы социализма во всех странах, когда будут уже заложены основы мирового социалистического хозяйства»[23].

При этом товарищ Сталин с предельной ясностью указывает:

«Было бы неправильно думать, что уничтожение национальных различий и отмирание национальных языков произойдет сразу же после поражения мирового империализма, одним ударом, в порядке, так сказать, декретирования сверху. Нет ничего ошибочнее такого взгляда. Пытаться произвести слияние наций путем декретирования сверху, путем принуждения, – означало бы сыграть на руку империалистам, загубить дело освобождения наций, похоронить дело организации сотрудничества и братства наций. Такая политика была бы равносильна политике ассимиляции».

«Вам, конечно, известно, – пишет товарищ Сталин, – что политика ассимиляции безусловно исключается из арсенала марксизма-ленинизма, как политика антинародная, контрреволюционная, как политика пагубная»[24].

Товарищ Сталин подробно анализирует условия развития социалистических наций, их культур и языков после поражения мирового империализма.

Товарищ Сталин пишет:

«Было бы ошибочно думать, что первый этап периода всемирной диктатуры пролетариата будет началом отмирания наций и национальных языков, началом складывания единого общего языка. Наоборот, первый этап, в течение которого будет окончательно ликвидирован национальный гнет, – будет этапом роста и расцвета ранее угнетенных наций и национальных языков, этапом утверждения равноправия наций, этапом ликвидации взаимного национального недоверия, этапом налаживания и укрепления интернациональных связей между нациями»[25].

«Только на втором этапе периода всемирной диктатуры пролетариата, по мере того, как будет складываться единое мировое социалистическое хозяйство, – вместо мирового капиталистического хозяйства, – только на этом этапе начнет складываться нечто вроде общего языка, ибо только на этом этапе почувствуют нации необходимость иметь наряду со своими национальными языками один общий межнациональный язык, – для удобства сношений и удобства экономического, культурного и политического сотрудничества. Стало быть, на этом этапе национальные языки и общий межнациональный язык будут существовать параллельно. Возможно, что первоначально будет создан не один общий для всех наций мировой экономический центр с одним общим языком, а несколько зональных экономических центров для отдельных групп наций с отдельным общим языком для каждой группы наций, и только впоследствии эти центры объединятся в один общий мировой центр социалистического хозяйства с одним общим для всех наций языком»[26].

Так понимает марксизм-ленинизм вопрос об едином языке будущего, рассматривая вопрос об языке во внутренней связи с вопросом о социалистических нациях и их развитии.

Из такого бережного отношения к делу развития социалистических наций и их национальных языков с внутренней необходимостью вытекает ленинско-сталинская национальная политика, сформулированная в следующих словах товарища Сталина:

«Это означает, что партия поддерживает и будет поддерживать развитие и расцвет национальных культур народов нашей страны, что она будет поощрять дело укрепления наших новых, социалистических наций, что она берет это дело под свою защиту и покровительство против всех и всяких антиленинских элементов»[27].

Эти слова товарища Сталина звучат, как гимн развитию социалистических наций, их культур и языков.

Учение товарища Сталина о социалистических нациях и перспективах их развития представляет собой суровую отповедь всем любителям «искусственных мер» по ускорению процесса перехода к единому общему языку.

Так понимается вопрос об едином языке будущего в марксизме-ленинизме.

Ясно, что точка зрения акад. Н.Я. Марра, предлагающего искусственными мерами ускорить процесс создания единого общего языка, не может быть признана марксистско-ленинской.

Таким образом:

Постановка вопроса о надстроечном характере языка, являющаяся главной заслугой акад. Н.Я. Марра перед советской лингвистикой, к сожалению, не привела к правильному расчленению проблемы, не обеспечила марксистско-ленинского, научного решения вопроса о специфике языка, как надстроечной категории.

Что же касается классовости языка, теория акад. Н.Я. Марра не имеет ничего общего с марксистско-ленинским пониманием ни в решении, ни в постановке этого вопроса.

Труд-магическая теория происхождения языка акад. Н.Я. Марра, отрицая зарождение языка из потребности общения, коренным образом расходится с основным принципиальным положением классиков марксизма по данному вопросу.

Теория акад. Н.Я. Марра об едином языке будущего, несмотря на кажущееся сходство, по существу стоит далеко от марксистско-ленинского понимания данного вопроса.

 

II.

Центральное место в яфетической теории акад. Н.Я. Марра занимает палеонтология языка со своеобразным методом анализа по элементам. С этим внутренне связаны два основных теоретических положения: 1. Об единстве глоттогонического (языкотворческого) процесса и 2. О стадиальном развитии языков (стадиальная классификация языков).

Эти-то положения и объявляются обычно основным достижением теории акад. Н.Я. Марра, прогрессивным, революционным учением, опрокидывающим расистские принципы буржуазной лингвистики.

Так ли это? Ответить на данный вопрос можно будет, выяснив: на чем основано учение о стадиях? что оно утверждает? к чему ведет?

Начнем с узлового момента – с палеонтологии языка и ее метода. Палеонтология языка изучает древнейшие состояния человеческой речи. В яфетической теории методом палеонтологии служит анализ по элементам, так называемый четырехэлементный анализ.

Формула этого анализа гласит:

«...Все слова всех языков, поскольку они являются продуктом одного творческого процесса, состоят всего-навсего из четырех элементов, каждое слово из одного или двух, реже трех элементов; в лексическом составе какого бы то ни было языка нет слова, содержащего что-либо сверх все тех же четырех элементов. Эти четыре элемента обозначаем прописными латинскими буквами A, B, C, D; они, прежде называвшиеся нами же племенными словами – SAL, BER, YON, ROШ, – основа формального палеонтологического анализа каждого слова; без предварительного производства такого анализа, без разложения слова на наличное в нем количество элементов, одного, двух или более, нельзя сравнивать, без такого анализа сравнительный метод не действителен»[28].

Далее у Марра следует указание на необходимость проверить результаты четырехэлементного формального анализа семантическим анализом «по законам палеонтологии речи» и далее – историей материальной культуры, историей общественных форм.

Четырехэлементный анализ, по Марру, – необходимая предпосылка сравнительного изучения: без него сравнительный анализ недействителен.

Анализ по элементам – это «техника нового учения о языке». Она не исключает сравнения; напротив, это и есть новая техника сравнения, – сравнения по элементам. Что можно сравнивать? Любые слова любых языков: грузинское слово можно сравнивать с китайским так же, как и с латинским, с арабским – так же, как и с чувашским, с турецким – так же свободно, как и с баскским...: стоит лишь «установить», какой элемент (или какие скрещенные элементы) «лежит» в основе слова.

Возникает вопрос: действительно ли все слова всех языков земного шара ведут начало от четырех элементов? И если да, – возможно ли ныне в языках обнаружить эти элементы? К этим вопросам вернемся ниже.

Допустим на мгновение, что все слова всех языков земного шара восходят к четырем элементам (Сал, Бер, Йон, Рош). Что следует из этого? К чему ведет утверждение об изначальной общности четырех элементов? Раз все языки идут от одних и тех же (четырех) элементов, у всех языков общее происхождение, – следовательно, нет и не может быть языков, различных по исходному языковому материалу, различных по корнеслову.

Элементами – этим общим исходным материалом, по Н.Я. Марру, обусловливается и единство происхождения и в дальнейшем – при наличии общих факторов развития – единство языкотворческого (глоттогонического) процесса. Без общего исходного материала при наличии общих факторов развития мы имели бы общие закономерности в развитии различных по исходному материалу языков. Единство же глоттогонического процесса, по Н.Я. Марру, специфично, поскольку предполагается общность и процесса, и исходного материала.

Но ведь разные языки все же существуют: разные – по словарному составу, разные – по строению слова, разные – по строю предложения, более или менее разные по звуковому составу. Факт, буквально общеизвестный. Откуда эта разница пошла? Раз изначальный материал один и тот же, раз процесс языкотворчества – единый, как возникли разные языки?

Ответ акад. Н.Я. Марра гласит: разные языки олицетворяют разные ступени единого развития; различие языков обусловлено местом, которое принадлежит тем или иным языкам (семье языков, системе языков) в едином процессе языкотворчества (глоттогонии).

Крупные отрезки единого языкотворческого процесса акад. Н.Я. Марр именовал стадиями развития. Чем обусловлены разные стадии? Они выражают «сдвиги в языке и мышлении», обусловленные «сдвигами в технике производства», – таков общий ответ.

Каковы должны быть эти «сдвиги в языке», чтобы можно было говорить о новой стадии? Иными словами: по каким признакам выделяется «стадия языка»? Оказывается, это неизвестно: определенных конкретных признаков не указано. Ближайший ученик Н.Я. Марра, акад. И.И. Мещанинов по этому поводу пишет:

«Вопрос о стадиях и системах был выдвинут на основе общих построений без конкретного распределения языков по вновь предлагаемому принципу. Число стадий не уточнено, также не выявлены отличительные стадиальные признаки, системы же вовсе не проработаны в деталях отдельных языковых группировок»[29].

В одной из поздних своих работ акад. Н.Я. Марр попытался дать стадиальную характеристику яфетических языков по синтаксическим признакам (распорядок слов в предложении), причем оказалось, что древнегрузинский в ряде случаев расходится с новогрузинским, из чего акад. Н.Я. Марр заключает: яфетические языки полистадиальны[30]. Но тем самым в корне меняется вся постановка вопроса: если ранее языки определялись по стадиям, то теперь стадии выделяются в языке.

Сколько лингвистических стадий имеется в наличных языках? Точно не известно. В одной из поздних работ акад. Н.Я. Марр ориентировочно распределяет языки по «периодам их возникновения» в виде следующей схемы:

 

I.         Языки системы первичного периода:

1.        Китайский.

2.        Живые языки средне- и дальнеафриканские.

II.      Языки системы вторичного периода:

1.        Угро-финские.

2.        Турецкие.

3.        Монгольские.

III.   Языки системы третичного периода:

1.        Пережившие яфетические языки.

2.        Хамитические языки (ближне- и дальнеафриканские).

IV.  Языки системы четвертичного периода:

1.        Семитические языки.

2.        Прометеидские языки, или т.н. индоевропейские языки (индийский, греческий и латинский)[31].

 

В этой схеме языки расположены в четыре хронологических яруса сообразно с тем, «когда они возникли», «какую ступень развития представляют». Как видно из схемы, развитие начинается китайским языком, индоевропейскими же языками стадиальное развитие замыкается.

Какое же место занимают в этой схеме яфетические языки? Такой вопрос тем более уместен, что эти языки являются предметом специальности акад. Н.Я. Марра, ввиду чего естественно ждать наибольшей ясности именно в суждении по этим языкам. Яфетические языки отнесены к третичному периоду, они предшествуют индоевропейским языкам: индоевропейские языки не что иное, как последующая ступень, яфетические языки – предшествующая ступень. «Индоевропейские языки представляют собою лишь новую формацию тех же яфетических языков»[32].

Как возникла эта новая формация? Н.Я. Марр пишет:

«Индоевропейские языки... порождение особой степени, более сложной, скрещения, вызванной переворотом в общественности в зависимости от новых форм производства, связанных, по-видимому, с открытием металлов и широким их использованием в хозяйстве»[33].

В суждении Н.Я. Марра мы имеем здесь по крайней мере два противоречия. «Открытие металлов и широкое их использование в хозяйстве», по мнению Н.Я. Марра, вызвало новую ступень развития речи соответствующих народов.

Но еще за две тысячи лет до нашей эры, когда в Средиземноморском районе индоевропейских языков не было в помине, творцами металлургии, как это общеизвестно и как сам Н.Я. Марр подчеркивает, являлись яфетические народы. Раз это так, на новой, «четвертичной» ступени развития должны были оказаться именно яфетические языки. Но этого у акад. Н.Я. Марра не получается; новой ступенью развития оказываются индоевропейские языки. Это – первое противоречие.

Далее. Яфетические языки, по Н. Марру, трансформировались в индоевропейские, и все-таки продолжают существовать, застряли на той стадии развития, на какой находились до трансформации в индоевропейские языки. Это – второе противоречие. Одно из двух: или яфетические языки трансформировались, и тогда они не могут находиться на прежней стадии развития; если же они застряли на прежней стадии, тогда о трансформации говорить не приходится.

Породивший и рожденный могут существовать бок о бок в мире живых существ: с рождением сына родители не исчезают. В языке же не могут вместе существовать новоразвившийся язык и язык, путем изменения которого возник новый язык (народная латынь не существует рядом с итальянским языком, ведущим начало от народной латыни).

Касаясь вопроса о смене языков в процессе языкотворчества, акад. Н.Я. Марр пишет:

«Языки всего мира представляют продукты одного глоттогонического процесса, в зависимости от времени возникновения принадлежа к той или иной системе, сменявшей одна другую, причем языки смененных систем отличают народы, отпавшие от общего мирового движения, независимо от того, вовлечены ли они снова мировым хозяйством и мировой общественностью в круговорот мировой жизни, прошли новый исторический путь своего высокого культурного развития с языком оторванной от общего развития системы или с языком отжившей системы, или те или другие народы застряли и хозяйством и общественностью целиком на соответственных ступенях развития человечества»[34].

Смысл этой цитаты сводится к следующему: в процессе единого языкотворчества одни системы (группы, семьи) языков сменяются другими; смененные системы – отжившие системы; такие отжившие системы характерны для народов, «отпавших от общего мирового движения».

Такие языки (т.е. смененные языки) застревают на определенной стадии; дальше уже им не двинуться, даже если говорящие на таких языках народы снова будут «вовлечены в круговорот мировой жизни мировым хозяйством и мировой общественностью»: придется довольствоваться языком отжившей системы, придется с таким языком проходить «новый исторический путь высокого культурного развития».

Это – в лучшем случае; в худшем же случае можно «застрять» не только языком, но и хозяйством, и общественностью на определенной «ступени развития человечества».

Словом, выключение из «мирового движения» прерывает развитие языка, включение же обратно в это мировое движение не возобновляет развития; следовательно, базис действует на надстройку только в определенные периоды.

Стало быть, приговор «смененным языкам», языкам, отпавшим от мирового движения, окончательный: языки «закреплены» на определенных ступенях развития единого глоттогонического процесса, – история указала им пределы, иже не прейдеши.

Подобными отпавшими от «мирового движения» смененными языками и заполнены первый, второй и третий периоды стадиальной схемы акад. Н.Я. Марра. Только таким застыванием на определенных стадиях и можно объяснить по Н.Я. Марру, что теперь налицо и китайский язык (язык первичного периода) и индоевропейские языки (языки четвертичного периода); языки всех четырех стадий существуют рядом друг с другом.

«Не только т.н. индоевропейские и семитические языки, – пишет Н.Я. Марр, – но также турецкие, с монгольскими,... с угро-финскими,... далее китайский, африканские, океанийские, равно австралийские,... коренные американские, все оказались в той или иной мере, но безусловно родственными друг с другом, а расхождения этих языков зависят от того, что архаичные системы языков отходили от центра языкотворчества и в основе они почти окаменело сохранились на определенных, пережитых всеми другими ушедшими уже вперед, ступенях развития языковой речи человечества»[35].

Так мыслится в теории Н.Я. Марра единый процесс языкотворчества и взаимоотношение различных языков в этом едином процессе.

В отличие от стадиальной классификации акад. Н.Я. Марра, генеалогическая классификация, разрабатываемая на основе марксистски понятого сравнительно-исторического анализа, группирует языки по происхождению, по генеалогическому принципу, предполагая разный исходный звуковой материал у разных языковых групп. К примеру: название числа «три» звучит по-латински «трес», на древ.-индийском языке «траяс». У русского, латинского, др.-индийского в данном случае общий исходный материал, общий корень. С другой стороны, на грузинском языке «три» звучит «сам-и», на турецком – «уч»; груз. «сами» нельзя генетически увязать ни с турецким «уч», ни с латинским «трес»: это разные корни. Их нельзя сравнивать: грузинский не родственен ни с индоевропейскими языками, ни с турецким языком.

Родственные языки образуют группу, – т.н. «семью языков». Таковы, к примеру, хеттско-иберийская семья (с живыми иберийско-кавказскими языками), индоевропейская семья, семитическая семья... Китайский язык с сиамским и тибетским представляет также самостоятельную генеалогическую единицу.

Акад. Н.Я. Марр говорит о родстве языков по «схождению»: но схождением нельзя объяснить наличие общих корней в латинском, русском и древнеиндийском языках. С другой стороны, «схождение» баскского с древним латинским и новыми романскими языками на протяжении по меньшей мере двух тысяч лет не сделало баскский язык родственным с испанским или французским языками.

В генеалогической классификации семьи языков располагаются, если можно так выразиться, рядом друг с другом, имея самостоятельное происхождение, конкретную языковую индивидуальность и самостоятельные исторические пути развития.

Это, конечно, не означает изолированного существования данных языков или отсутствия влияния, взаимодействия – вплоть до смешения – между языками как родственными, так и неродственными. Далее, это, безусловно, предполагает наличие общих закономерностей в развитии, обусловленных одинаковыми процессами в развитии общественно-экономической жизни народов. Выявление этих общих закономерностей развития языков и является одной из основных задач общей лингвистики.

Теория акад. Н.Я. Марра отрицает различное по исходному материалу происхождение языков. Сведя все языки к четырем элементам, акад. Н.Я. Марр обезличил языки, приравняв все богатство человеческой речи к производным четырех элементов. Теория акад. Н.Я. Марра утверждает исключительное превосходство индоевропейских и семитических языков: никакие другие языки не достигли той ступени, на которой оказались индоевропейские языки, – все другие застыли на более или менее ранних, архаических ступенях.

Конечно, одни языки могут сохранить больше архаических черт, чем другие, но архаическая ступень не превращается в низшую ступень, поскольку эти языки идут от разного исходного материала и поскольку им не отказано в способности развиваться.

Но более архаическая ступень превращается в низшую ступень развития, раз утверждают, что все языки идут от одних и тех же элементов и архаические языки объявляются навсегда застрявшими на древних ступенях развития, не способными развиваться дальше. Но живых языков, лишенных способности развиваться, наука о языке фактически не знает и в принципе признать не может. Каким бы архаическим языком не считал акад. Н.Я. Марр китайский язык, последний, как язык живой, развивался, безусловно развивается и будет развиваться и преуспевать в соответствии с хозяйственным развитием Китая вопреки стадиальной философии акад. Н.Я. Марра.

Ратуя за единство глоттогонического процесса, акад. Н.Я. Марр объявлял генеалогическую классификацию расовой, что в устах некоторых последователей яфетической теории превращается в расистскую классификацию.

Между тем именно стадиальная классификация акад. Н.Я. Марра, отказывая определенным языкам в способности развиваться, объективно помогает расизму.

Могут заметить: эти недостатки присущи стадиальной классификации и глоттогоническому процессу в нынешнем их состоянии, поскольку «стадиальная классификация недоработана, число стадий не уточнено и не выявлены отличительные стадиальные признаки».

Действительно, в одной работе от 1931 года акад. Н.Я. Марр, например, заявляет, что на яфетических языках говорило все население не только европейского Средиземноморья и примыкающих к нему частей Африки и Азии, но и Америки, Полинезии и Австралии; соответственно утверждается, что яфетические языки лежат в основе всех других языков[36]. Следовательно, согласно новой версии и вопреки старой версии стадиальной же классификации яфетические языки стадиально предшествуют не только индоевропейским языкам, но вообще всем другим языкам.

Возможность столь различного понимания места, которое в стадиальной классификации отводится наиболее изученным Н.Я. Марром яфетическим языкам, говорит о том, что теории стадиальной классификации, как более или менее определенной теории, у акад. Н.Я. Марра вообще-то не имеется.

А сама постановка вопроса, принцип, основная идея такой классификации? Является ли в теории акад. Н.Я. Марра этот принцип прогрессивным, научно ценным?

Включая языки в единый глоттогонический процесс, акад. Н.Я. Марр отказывает этим языкам в возможности развиваться.

Весь глоттогонический процесс, по теории акад. Н.Я. Марра, состоит из застывших в развитии языков (системы языков); языки (системы языков) иллюстрируют «развитие» единого глоттогонического процесса, но сами не развиваются.

При такой постановке вопроса в теории акад. Н.Я. Марра стадиальная классификация языков и соответствующий глоттогонический процесс являются лишенными историчности и в силу этого в принципе метафизичны, ненаучны.

Научное, материалистическое понимание принципа стадиальности возможно только в том случае, если стадии будут прослеживаться в развитии каждой системы языков, в развитии каждого языка.

Стало быть, стадиальное изучение не может заменить собой исторического изучения: стадиальное изучение должно базироваться на результатах конкретной истории конкретных языков; соответственно стадиальной классификацией нельзя подменить генеалогическую классификацию.

 

III.

 

Центр тяжести системы основных положений теории акад. Н.Я. Марра лежит в учении об элементах. Общий исходный материал, как мы имели случай убедиться, предопределяет положение о стадиальности развития, об единстве глоттогонического процесса: все слова всех языков земного шара идут от четырех элементов (Сал, Бер, Йон, Рош); в любом слове любого языка ныне можно найти тот или иной элемент (или их скрещение); эти элементы нужно найти, без этого сравнение не действительно.

Таким образом, изначальность четырех элементов не безобидная гипотеза о том, что могло быть когда-то; нет, это – орудие анализа, без применения которого сравнение не может обойтись, без применения которого исследование языков не может вестись.

Акад. Н.Я. Марр неоднократно подчеркивал особую важность палеонтологического анализа по элементам.

«Яфетическая теория, новое языковедное учение, пользуется безоговорочно двумя совершенно прочно установленными средствами в своих изысканиях: одно из них – особая исследовательская графика, аналитический алфавит, другое – анализ по четырем лингвистическим элементам»[37].

Еще определенней подчеркивается значение элементного анализа в другом месте, где акад. Н.Я. Марр прямо заявляет, что доступ к истории мышления «открыт палеонтологиею речи, опирающейся на четыре лингвистических элемента» и что «по овладении этим новым орудием исследования вскрылись связи, никем не гаданные, между отдельными языками, раскинутыми по всей территории Африки, Европы и Азии»[38].

Как осуществляется четырехэлементный анализ? На чем основано учение об элементах?

Четырехэлементный анализ базируется на «таблице закономерных разновидностей четырех элементов»[39].

Согласно этой таблице к элементу Сал можно свести зал, цал, тал, дал, гал,... ткал, дгал, цкал, дзгал и т.д. Такие же многочисленные варианты имеются у трех остальных элементов.

В каких языках и когда наблюдаются переходы звука «с» в звуки: т, д, ц, дз, к, д...? Ни язык, ни время не могут быть указаны, эти изменения вневременные и всеобщие. Стало быть, элементный анализ не ограничен ни временем, ни языком: можно сравнивать русское слово с арабским, хеттское с турецким, латинским, финским... Четырехэлементный анализ есть средство произвольного расчленения и любого сопоставления любых слов и их частей в любых языках, – анализ по элементам – универсальная отмычка.

С помощью элементов у Н.Я. Марра сравниваются русское из-рек-ать, армянское дзайн «голос», грузинское эна «язык», сванское ракв «сказал», лазское чанапа «звать», англ. танг «язык».

Благодаря элементному анализу Н.Я. Марр «устанавливает» лингвистическую общность слов: «Яфет», «Прометей», «Карапет»[40].

Мегрельское диха «земля», грузинское дуг-с «кипит», русское дух – сравниваются по элементам. А какая здесь связь по смыслу? Мегрельское диха, оказывается, «обозначало» «не только землютвердь, но и неботвердь, а по небу и солнце, огонь» (сравни: грузинское дуг-с «кипит»); далее: небо – тотем получило значение «духа»[41]. Это по нормам «дологического мышления»: элементная палеонтология речи да палеонтология мышления, где логические нормы не имеют значения, поддерживают друг друга и делают невозможное возможным...

Особо следует остановиться на одном примере элементного анализа. Груз. слово «муха» («дуб») признано двухэлементным: «му» (элемент Бер) и «ха» (элемент Сал). Первый элемент «му» у акад. Н.Я. Марра «увязывается» с китайским мудерево»), мордовским пудерево»), грузин. пур-ихлеб»), греч. бал-ан-осжелудь»), мегр. ко-бал-ихлеб»)... Второй элемент ха увязывается с грузинскими же словами: хедерево»), ткелес») и т.д.[42]

Таким образом, один и тот же элемент му и его варианты (пу, пур, бал...) означают: деревожелудьхлеб... Вывод: человечество некогда питалось желудями. Существенный для истории культуры вывод извлечен из безобидного, казалось бы, сопоставления грузинского с китайским, греческим и др. языками. Между тем все это упирается в элементный анализ слов: муха, пури, баланос, кобал-и и т.д. Смысловой (семантический) пучок: дубжелудьхлеб со всеми выводами по части истории культуры создан посредством элементного анализа вопреки фактам истории грузинского слова «муха»: данная основа не расчленяется на «му» и «ха», и ни «му», ни «ха» нельзя связывать с основами, обозначающими «дерево» или «хлеб» ни по современным, ни по историческим нормам грузинского языка. Не в нашей компетенции решать вопрос: мог ли человеческий организм питаться желудями; кажется, одна единственная разновидность дуба дает съедобные желуди. Мы ограничиваемся указанием на то, что груз. слово «муха», допрошенное без пристрастия, не дает никаких свидетельств в пользу произведенного элементного анализа.

Многие выводы акад. Н.Я. Марра, столь увлекательные для стороннего зрителя, «добыты» путем подобного же элементного анализа.

Акад. Н.Я. Марр требует проверки элементного анализа семантическим анализом (анализом по значению) «по законам палеонтологии речи» и далее данными истории материальной культуры.

Но как могут уточнить результаты формального палеонтологического анализа семантические законы палеонтологии речи, когда дело касается эпохи «дологического мышления»? Нормы дологического мышления вряд ли могут ограничить произвольные операции элементного анализа, данные же истории материальной культуры у акад. Н.Я. Марра сами опираются на выводы элементного анализа. Словом, палеонтологический элементный анализ не только необходимый, но и решающий момент палеонтологического исследования человеческой речи по теории акад. Н.Я. Марра.

Где, когда и кем доказано, что все слова всех языков земного шара восходят к четырем элементам (Сал, Бер, Йон, Рош)?

Нигде, никем и никогда это не было доказано.

Элементы появились в теории акад. Н.Я. Марра, конечно, неслучайно; элементы – это племенные названия. Этим названиям акад. Н.Я. Марр уделял особое внимание на последних этапах изучения истории яфетических языков: чем больше языков оказывалось яфетических, тем более ограничивался исторически проверенный материал для сравнения; все чаще стали фигурировать племенные названия в качестве излюбленного материала сравнения; в названиях племен акад. Н.Я. Марр видел древнейший лексический материал. Таким путем акад. Н.Я. Марр стихийно пришел к элементам, к древнейшим племенным названиям (вначале – к двенадцати, напоследок – к четырем).

Случайный факт был возведен в норму. Логического обоснования четырех элементов акад. Н.Я. Марр, естественно, не мог дать. На неоднократные докучливые вопросы – почему именно четыре элемента, акад. Н.Я. Марр давал уклончивые ответы. Последний вариант разъяснения гласит: «Некоторые вещи доказывать нет надобности, их можно показывать... Наблюдение показывает, что есть всего четыре элемента. Почему, не знаю»[43].

Это значит: недоказуемая теорема объявляется аксиомой.

Теория, имеющая орудием лингвистического исследования палеонтологический четырехэлементный анализ, не только не есть марксистско-ленинская теория о языке, но и не может ею стать. От учения о четырех элементах идти к диалектическому материализму невозможно. Объявлять элементный анализ и связанные с ним положения достижениями советской лингвистики значит дискредитировать материалистическую науку о языке.

Насаждая элементное родство, акад. Н.Я. Марр отрицает родство языков по происхождению; выдвигая стадиальную классификацию, объявляет расовой генеалогическую классификацию: в ней, мол, языки группируются по расам. В дальнейшем «расовая» классификация квалифицируется, как расистская.

Генеалогическая классификация языков ни фактически, ни логически не связана с расовым делением, ни тем более с расизмом.

Генеалогическая классификация языков не дает никаких оснований для лженаучных реакционных расистских утверждений гобино-чемберленов и их современных англо-американских последышей.

Существование родственных языков, имеющих общее происхождение, общий исходный языковой материал и объединенных в соответствующие семьи языков, равным образом зарождение таких языков в процессе дифференциации общего языкового материала есть непререкаемый факт, который подлежит не отрицанию, а объяснению.

Общностью же происхождения объединены группы родственных языков, выделяемые внутри той или иной семьи языков. Таковы, к примеру, языки: славянские, германские, романские, иранские и т.д. в пределах индоевропейской семьи; картвельские языки – внутри иберийско-кавказских языков; финские – внутри угро-финских и т.д.

Славянские, германские, романские и другие подобные же группы языков представляют собой понятия генеалогического порядка. Эти понятия так же закономерны, как и понятие семьи языков.

В полемике с Дюрингом Энгельс писал: «... "Материя и форма родного языка" становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если оставлять без внимания, во-первых, его собственные омертвевшие формы и, во-вторых, родственные живые и мертвые языки»[44].

Следует ли марксистско-ленинскому языкознанию отвергнуть такое родство языков по происхождению и соответственно генеалогическую классификацию? Нет, не следует. Эти понятия несовместимы с метафизической стадиальной классификацией акад. Н.Я. Марра, но вполне закономерны с точки зрения принципов марксизма-ленинизма.

Марксистско-ленинское языкознание считает закономерным формирование новых языков в процессе дифференциации. Вместе с тем оно вовсе не отрицает скрещения языков (процесс интеграции): скрещение закономерно, как один из процессов, но не единственный процесс.

Палеонтология языка, изучающая древнейшее состояние человеческой речи, в принципе бесспорна, как углубление истории, но не как средство заменить или отменить историю языка и марксистски понятый сравнительно-исторический метод.

Марксистско-ленинское языкознание не отказывается от сравнения: ни от сравнения общих корней в родственных языках, ни от сравнения типологического в языках различного происхождения.

Техника этого сравнения должна исключить произвол, установить закономерное: формулы закономерных звуковых соответствий, устанавливаемых в процессе сравнения, являются надежным контрольным средством сравнительно-исторического анализа. Напр., мегрельское джа «дерево» не сводимо к грузинскому хе «дерево»; закономерным его соответствием служит: груз. дзел-и «бревно», «кол». Такая техника анализа оправдана исследовательской практикой.

Генеалогическая классификация языков устанавливается посредством сравнительно-исторического анализа: не зная истории языков, нельзя определить их место в генеалогической классификации. Генеалогическая классификация языков продукт исторического языкознания.

Стадиальная классификация языков в теории Н.Я. Марра является отрицанием генеалогической классификации точно так же, как элементный анализ является отрицанием сравнительно-исторического анализа.

Полемизируя с Дюрингом, Энгельс лестно отзывается об историческом языкознании, созданном путем применения сравнительно-исторического метода.

«...Раз г. Дюринг, – пишет Энгельс, – вычеркивает из своего учебного плана всю современную историческую грамматику, то для обучения языкам у него остается только старомодная... техническая грамматика со всей ее казуистикой и произвольностью, обусловленными отсутствием исторического фундамента. ...Ясно, что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слыхавшим об историческом языкознании, которое получило в последние 60 лет такое мощное и плодотворное развитие, – и поэтому-то г. Дюринг отыскивает "высоко образовательные элементы" языкознания не у Боппа, Гримма и Дитца, а у блаженной памяти Гейзе и Беккера»[45].

Сравнительно-исторический анализ применяется Энгельсом в его работах; например, в труде – «Происхождение семьи, частной собственности и государства», где сравниваются слова, обозначающие «род» в родственных языках: латинском, греческом, др.-индийском, готском и т.д.[46]

Все, что добыто положительного, фактически надежного в историческом изучении языков индоевропейских, семитических, иберийско-кавказских, урало-алтайских, все, что имеется фактически точного в самой яфетической теории акад. Н.Я. Марра, обязано технике такого анализа, технике историко-сравнительного анализа.

Разумеется, этот анализ не всесилен, его методика не во всех существенных моментах уточнена. В частности, установление звуковых закономерностей наталкивается на большие затруднения, особенно при анализе мешанных (скрещенных) языков. Но это значит, что сравнительно-исторический анализ нуждается в усовершенствовании, а не в замене произвольным элементным анализом.

Марксистско-ленинская история языков должна строиться на фактах строго проверенных, точно установленных.

Факты истории языков должны освещаться методом материалистической диалектики; это – единственный метод советской науки вообще, и в частности, лингвистики. Только такая история языков будет подлинно научной. Советская история языка, материалистическая история языка, противополагается всякой иной истории языка, объясняемой идеалистически – будь то фосслеровское понимание, когда причиной изменений выступает дух, будь то позитивистское толкование, когда психологистическая социология Дюркгейма выступает в качестве базы лингвистики (Мейе), или когда лингвистика объявляется частью социальной психологии (Соссюр).

Водораздельная линия между буржуазной, идеалистической лингвистикой, с одной стороны, и советской, материалистической лингвистикой, с другой стороны, естественно, должна определяться противоположением идеализму марксистского материализма.

В яфетической теории Н.Я. Марра не дана подлинная критика принципиальных основ идеалистической лингвистики. Декларативно ополчаясь против идеализма вообще, акад. Н.Я. Марр ни слова не говорит о психологизме – об этом основном источнике идеализма в самых влиятельных течениях индоевропеистики (неограмматическое направление – Пауля, французский социологизм – Соссюра, Мейе). Остается совершенно незамеченным воинствующий идеализм Фосслера. Вовсе не затрагивается вопрос о формализме в грамматике и средствах его преодоления.

По сути дела настоящей борьбы с конкретными идеалистическими течениями в яфетической теории акад. Н.Я. Марра нет. Это и понятно, поскольку в яфетической теории Н.Я. Марра борьба ведется во имя элементного анализа, во имя стадиальной классификации, и поскольку сам акад. Н.Я. Марр не смог подняться до правильного понимания марксизма-ленинизма.

Основанная на элементном анализе яфетическая теория Н.Я. Марра не находила и не находит никакого применения в культурном строительстве народов Советского Союза. Все, что делается положительного в этом отношении (составление грамматик и словарей – школьных, исторических, – разработка норм литературного языка и т.д.), делается помимо лингвистической теории акад. Н.Я. Марра по той простой причине, что при решении указанных неотложных задач от элементного анализа нельзя ждать никакой помощи.

 

* * *

 

Мы ограничились критическим анализом лишь основных положений общелингвистической теории акад. Н.Я. Марра.

Конечно, было бы неправильно приравнивать лингвистическое наследие акад. Н.Я. Марра к элементной палеонтологии речи. Было бы несправедливо считать палеонтологию речи наиболее существенным результатом почти полувековой неутомимой творческой научной работы Н.Я. Марра.

Акад. Н.Я. Марр ценен для советской лингвистики не благодаря элементной палеонтологии речи, а несмотря на эту палеонтологию. Применяя сравнительно-исторический анализ, впоследствии им же, к сожалению, отвергнутый, акад. Н.Я. Марр поднял на большую научную высоту изучение иберийско-кавказских (яфетических) языков, выявив их богатейшую историю, равно как громадное значение народов, носителей данных языков, в культурной истории человечества.

Но у акад. Н.Я. Марра были серьезные ошибки в общелингвистических теоретических построениях. Без преодоления этих ошибок невозможно строительство и укрепление материалистической лингвистики. Если где и нужны критика и самокритика, то именно в этой области.

Перед советской языковедческой наукой стоят задачи огромной ответственности. Для решения их необходимо критически пересмотреть лингвистическое наследие акад. Н.Я. Марра и, что самое важное, перестроить научную работу в области языкознания с тем, чтобы разработать систему советской лингвистики, основанную на принципах марксизма.

 

 

6.V. 1950.

 

 

— — —

[1] В.И. Ленин. Философские тетради, 1947, стр. 297.

[2] И.В. Сталин. О диалектическом и историческом материализме. – Вопросы ленинизма, 11 изд., стр. 544.

[3] Г.П. Сердюченко. За дальнейший подъем нового, материалистического учения о языке. – Известия АН СССР, Отд. лит. и яз., т. VIII (1949 г.), вып. 4, стр. 310.

[4] И.И. Мещанинов. Марр – основатель советского языкознания. – Известия АН СССР, Отд. лит. и яз., т. VIII (1949), вып. 4, стр. 295.

[5] См. статью В. Малаховского «Русские этимологии в исследованиях академика Н.Я. Марра» (№ 4 за 1947 г.).

[6] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме, 1932, стр. 25.

[7] Н.Я. Марр. Яфетические зори на украинском хуторе (1930 г.). – Избранные работы, т. V, стр. 239 – 240.

[8] Н.Я. Марр. Яфетическая теория. – Отд. изд., 1928, стр. 130; Избранные работы, т. II, стр. 107.

[9] Н.Я. Марр. Язык и мышление. – Отд. изд., 1931, стр. 4; Избранные работы, т. III, стр. 90 – 91. Разрядка наша. – А.Ч.

[10] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме, 1932 г., стр. 19. Разрядка наша. – А.Ч.

[11] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме, 1932 г., стр. 10.

[12] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме, 1932 г., стр. 18.

[13] И.В. Сталин. Марксизм и национальный вопрос. – Сочинения, т. 2, стр. 296.

[14] Н.Я. Марр. Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком. – Избранные работы, т. II, стр. 415.

[15] Н.Я. Марр. Актуальные проблемы и очередные задачи яфетической теории (1928). – Избранные работы, т. III, стр. 75.

[16] Н.Я. Марр. Язык и мышление. – Отд. изд., стр. 58; Избранные работы, т. III, стр. 119.

[17] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 116.

[18] К. Маркс и Ф. Энгельс. Немецкая идеология, стр. 20 – 21.

[19] Ф. Энгельс. Роль труда в процессе очеловечения обезьяны. – Диалектика природы, VI изд., 1932, стр. 52.

[20] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме, 1932, стр. 7. Разрядка наша. – А.Ч.

[21] Н.Я. Марр. К вопросу об едином языке. – Избранные работы, т. II, стр. 397. Разрядка наша. – А.Ч.

[22] Н.Я. Марр. К вопросу об едином языке. – Избранные работы, т. II, стр. 398. Разрядка наша. – А.Ч.

[23] И.В. Сталин. Национальный вопрос и ленинизм. – Сочинения, т. 11, стр. 346.

[24] И.В. Сталин. Национальный вопрос и ленинизм. – Сочинения, т. 11, стр. 347.

[25] И.В. Сталин. Национальный вопрос и ленинизм. – Сочинения, т. 11, стр. 348.

[26] И.В. Сталин. Национальный вопрос и ленинизм. – Сочинения, т. 11, стр. 348 – 349.

[27] И.В. Сталин. Национальный вопрос и ленинизм. – Сочинения, т. 11, стр. 354.

[28] Н.Я. Марр. Общий курс учения о языке. – Избранные работы, т. II, стр. 16. (Подчеркнуто нами. – А.Ч.).

[29] И.И. Мещанинов. Проблема классификации языков в свете нового учения о языке, 1935 г., стр. 31.

[30] См. Н.Я. Марр. Яфетические языки. – БСЭ, т. 65.

[31] Н.Я. Марр. Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком. – Избранные работы, т. II, стр. 405.

[32] Н.Я. Марр. Иберо-этрусско-италская скрещенная племенная среда образования индоевропейских языков. – Избранные работы, т. I, стр. 187.

[33] Н.Я. Марр. Индоевропейские языки Средиземноморья. – Избранные работы, т. I, стр. 185.

[34] Н.Я. Марр. Язык. – Избранные работы, т. II, стр. 135.

[35] Н.Я. Марр. Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком. – Избранные работы, т. II, стр. 411. (Подчеркнуто нами. – А.Ч.).

[36] Н.Я. Марр. Яфетические языки. – БСЭ, т. 65.

[37] Н.Я. Марр. К семантической палеонтологии в языках неяфетических систем (1931). – Избранные работы, т. II, стр. 256.

[38] Н.Я. Марр. Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык (1931). – Избранные работы, т. I, стр. 288. (Подчеркнуто нами. – А.Ч.).

[39] Н.Я. Марр. Общий курс учения об языке. – Избранные работы, т. II, стр. 96.

[40] Н.Я. Марр. К семантической палеонтологии в языках неяфетических систем (1931). – Избранные работы, т. II, стр. 256.

[41] Н.Я. Марр. Язык и мышление. – Отд. изд., 1931, стр. 42; Избранные работы, т. III, стр. 113 – 114.

[42] Н.Я. Марр. Китайский язык и палеонтология речи (1926). – Избранные работы, т. IV, стр. 104 – 106.

[43] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме, 1932, стр. 44.

[44] Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, изд. 1950 г., стр. 303.

[45] Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, 1950 г., стр. 303 – 304.

[46] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства, гл. III, Ирокезский род, изд. 1950 г., стр. 86.

 

 

 

 

= 16 МАЯ =

— — —

 


 

ОТ РЕДАКЦИИ

9 мая с.г. в «Правде» статьей проф. Арн. Чикобава «О некоторых вопросах советского языкознания» открыта свободная дискуссия в целях преодоления застоя в развитии советского языкознания. В редакцию поступил ряд статей, авторы которых излагают свою точку зрения по затронутым вопросам.

Сегодня мы публикуем в дискуссионном порядке статью академика И. Мещанинова «За творческое развитие наследия академика Н.Я. Марра».

 

— — —

 

Академик И. Мещанинов

 

ЗА ТВОРЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ НАСЛЕДИЯ АКАДЕМИКА Н. Я. МАРРА

 

 

Открытая «Правдой» дискуссия, посвящаемая основным вопросам советского языкознания, имеет исключительное значение для дальнейшего развития языковедения у нас в Советском Союзе. Борясь с лженаучными построениями буржуазной идеалистической лингвистики, советские ученые строят подлинную науку о языке, материалистическое языкознание на основах диалектического и исторического материализма.

В предстоящей работе мы должны в точности следовать основному ее направлению и не сбиваться с правильно взятого пути.

Направление ясно указано в трудах классиков марксизма-ленинизма, в трудах Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Широким кругам советских языковедов известно, что первым из языковедов, решительно боровшимся за внедрение в науку о языке основных положений марксистской философии, был академик Н.Я. Марр. И вот теперь возникает вопрос: нужно ли и дальше идти, развивая творческое его наследие, или же, отказываясь от него, строить материалистическое языковедение заново?

В разрешении этого вопроса у меня имеются коренные расхождения с проф. А.С. Чикобава, статьей которого начинается дискуссия.

Проф. А.С. Чикобава, крупный специалист и хороший знаток кавказских языков, сделал основной упор на те неверные и недоработанные положения, которые имеются в трудах Марра. Заслуги Н.Я. Марра им не отрицаются. Проф. А.С. Чикобава признает Марра крупнейшим знатоком грузино-армянской филологии. Но этим утверждением на первый план выдвигаются работы Марра дореволюционного периода. Советский период творчества Марра, характерный наиболее важными для нас творческими трудами уже сложившегося советского ученого, оценивается лишь отрицательно. Подчеркиваются только отдельные ошибочные его высказывания и тем самым все положительные стороны его работ остаются невыявленными. Отсюда получается впечатление, что проф. А.С. Чикобава не склонен рекомендовать труды Марра послеоктябрьского периода и хочет идти независимо от них, отвергая тем самым творческое наследие крупнейшего советского языковеда.

С таким положением трудно согласиться. Не отрицая наличие у Марра ряда ошибочных высказываний, я считаю, что не они характеризуют основные установки Марра. Эти ошибочные построения подлежат устранению, но вместе с ними вовсе не устраняется весь творческий путь Марра. Как раз наоборот. Строить подлинно марксистское языкознание без Марра я признаю для нас неприемлемым.

 

Оценка современного положения в советском языкознании

За последнее время в советской печати появился ряд статей, в которых отмечается тревожное положение в языковедении. Совершенно правильные указания советской печати послужили основанием для обсуждения вопросов, связанных с дальнейшим направлением языковедческих исследований. Президиум Академии наук Союза ССР, признав необходимым принятие ряда мер к устранению указанных недостатков, вынес 21 июля 1949 г. особое постановление о современном положении в советском языкознании и мерах улучшения языковедческой работы в Академии наук.

Основной недостаток, указанный прессой и установленный совещаниями языковедов, заключается в отставании работ по языковедной теории от практических задач культурно-языкового развития народов Советского Союза. Работы чисто прикладного характера велись и имеют свои положительные результаты, но вовсе не в том объеме, который требуется социалистическим строительством, поднявшим уровень экономики и культуры многих народов, прозябавших и угнетенных при царском правительстве. Увязка же этих работ с теоретическим исследованием оказалась далеко не обеспеченной.

Причиной этого отставания является также и совершенно недостаточная творческая разработка передового, строившегося акад. Н.Я. Марром на основах марксистско-ленинской методологии материалистического учения о языке, почти полное отсутствие популяризации и внедрения основ советского языкознания в практику преподавания. Следствием недостаточной научной и организационной активности учеников и последователей акад. Н.Я. Марра явилось также и то, что даже у нас в Советском Союзе имеет еще и по сей день место отражение буржуазных, идеалистических теорий в работах отдельных языковедов. Еще не окончательно изжит формально-сравнительный метод с реакционной гипотезой праязыка, продолжается изучение языковых процессов в полном отрыве от развития общества, истории народов и наций, наблюдается влияние модных теперь на Западе лингвистических построений, отражающих империалистическую политику англо-американского блока, и т.д. Решительная борьба с этими недочетами в исследовательской работе и тем более с враждебными советскому языковедению установками выдвигает как особо неотложную задачу не устранение, а, наоборот, творческое развитие учения Н.Я. Марра о языке в его основных установках, внедряющих марксистский метод в научную работу языковедов.

 

Материалистические основы учения Н.Я. Марра о языке

Н.Я. Марр первым из числа советских языковедов решительно стал на путь внедрения метода исторического и диалектического материализма в исследовательскую работу над языком. Постепенно развивая и уточняя новое учение о языке, которое он называл яфетической теорией, а в последних своих работах – материалистическим языкознанием, Н.Я. Марр неоднократно подчеркивал, что оформляемое им учение вводит в языковедение метод, не применявшийся в данной научной дисциплине, которой до того времени были чужды основные положения марксизма-ленинизма.

В работе 1931 года «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык» Н.Я. Марр точно формулирует ведущую установку своих исследований следующими словами: «Материалистический метод яфетической теории – метод диалектического материализма и исторического материализма, т.е. тот же марксистский метод, но конкретизованный специальным исследованием на языковом материале и на материалах, связанных с языком явлений не только вообще речевой, но и материальной и социальной культуры»[47].

Следовательно, материалистическое учение Марра о языке не создает какого-либо нового метода, а применяет метод, установленный и развитый учением Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Такова задача, поставленная перед собою самим Н.Я. Марром. Там, где он неуклонно следует этому заданию, он закладывает основные положения материалистического языковедения и настойчиво проводит их в исследовательской работе.

Так, Н.Я. Марр рассматривает языковые процессы в их социальной обусловленности. Поэтому историю языка того или иного народа он неразрывно связывает с историей данного народа и тем самым входит в резкое противоречие с еще и поныне господствующими на Западе установками буржуазной лингвистики, изучающей язык в его современном состоянии и в его историческом прошлом как самостоятельную и саморазвивающуюся категорию. Таким построениям буржуазной лингвистики Н.Я. Марр наносит решительный удар и опрокидывает одну за другой все ведущие установки идеалистической науки о языке. Н.Я. Марр отказывается видеть в изменениях языковых форм моменты случайности. Если, утверждает Н.Я. Марр, язык не может развиваться сам собою, то и все наблюдаемые в нем конструктивные сдвиги и частичные изменения грамматических форм получают свое объяснение на социальной почве.

Отсюда – требование, обращаемое к языковеду: изучать не только грамматическую форму как таковую, но и ее социальную значимость. Это чуждое и неприемлемое для буржуазной лингвистики требование выдвигается Н.Я. Марром как обязательное для советского языковеда. Он считает недопустимым привлечение одной только формальной стороны без ее осмысления, то есть без точного представления о том, какое социальное назначение она выполняет. Поэтому Н.Я. Марр категорически настаивает на признании порочности узко формального подхода к изучаемому языку, то есть именно того подхода, который характерен для всех школ буржуазной лингвистической науки, как старой, так и новой.

Языковую форму, утверждает Н.Я. Марр, нельзя понять без учета ее содержания, ее социальной значимости. Никакие слова и никакие грамматические формы не появляются сами собою, так как язык создается общественной средой и ею же обусловлен в своих изменениях. Тем самым в корне отвергается основная установка ведущей фигуры буржуазной лингвистики даже наших дней – Ф. де Соссюра, резко противополагающего внешнюю лингвистику внутренней. Такое деление типично для формального языковедения. Вопросы о том, как возник язык, как и кем он развивается (внешняя лингвистика), не интересуют буржуазного ученого. Для советского языковеда, признающего язык важнейшим средством общения, орудием развития и борьбы, такой подход к языку абсолютно неприемлем. Заслугою Марра является то, что он первым среди языковедов воспитывал своих учеников и последователей в этом критическом отношении к устарелым взглядам зарубежной науки.

Не меньшее значение имеет утверждение Н.Я. Марра о том, что язык, как явление надстроечного порядка, подчиняется в своем становлении и развитии материальным условиям базиса и отражает их, а потому выступает в своем грамматическом строе и семантике своего словарного состава первостепенным историческим источником. Н.Я. Марр в своих исследованиях подходит к привлекаемому материалу как историк и с этой точки зрения рассматривает периоды сложения отдельных языков, даже разных эпох и различных народов.

Он прослеживает действие скрещения отдельных языков, дающее в итоге новое качественное образование, новый язык. Если нация – не расовая и не племенная, а исторически сложившаяся общность людей, то и их язык представляет собою исторически сложившееся целое, без которого немыслима национальная общность. Наличие языков, не скрещенных в своей основе, Н.Я. Марр отрицает. Этому полностью соответствует его же утверждение, что национальные языки и их предшественники не могут являться расовыми. Н.Я. Марр решительно и определенно возражает против расовой характеристики языка и тем самым опровергает расистскую теорию в языкознании. Здесь он выступает как историк, учитывающий историю развития общественных форм.

Еще в работе 1924 года «Индоевропейские языки Средиземноморья» Н.Я. Марр утверждал, что «индоевропейской семьи языков расово отличной не существует. Индоевропейские языки Средиземноморья никогда и ниоткуда не являлись ни с каким особым языковым материалом, который шел бы из какой-либо расово особой семьи языков или тем менее восходил к какому-либо расово особому праязыку... Индоевропейские языки составляют особую семью, но не расовую, а как порождение особой степени, более сложной, скрещения, вызванной переворотом в общественности в зависимости от новых форм производства, связанных, по-видимому, с открытием металлов и широким их использованием в хозяйстве...»[48].

Исключительное значение для дальнейшего развития языковедной науки имеет отказ Н.Я. Марра от до сих пор господствующей в буржуазной лингвистике праязыковой теории. Связывая историю языка с историей развития человеческого общества, Н.Я. Марр не мог не придти к выводу о порочности широко распространенного в науке положения о движении языков от единства к множеству. Отдельные, малочисленные, но разбросанные на громадных территориях племена не могли, по утверждению Н.Я. Марра, иметь один общий для них язык. Более мощные языковые массивы вырабатывались позднее, когда этому благоприятствовали новые социальные условия соответствующих общественных формаций.

Отказ от праязыка является началом построения материалистического языкознания. «Язык и общество» выступает основной темой работ Н.Я. Марра. Если каждая нация и каждый народ представляют собой смешение различных слагаемых, то и их языки являются исторически сложившимися образованиями того же рода. Прослеживание сложного процесса смешения, дающего в своем итоге новое качественное состояние языков, а вовсе не поиски единого их первоисточника, ложится в основу советского языковедения.

Исторический процесс развития языков, начиная с их генезиса, рассматривается Н.Я. Марром не только в скрещении различных языков, но и в изменениях, идущих внутри самих языков. Таким образом, им прослеживаются как внешние, так и внутренние факторы. «Язык, – утверждает Н.Я. Марр, – явление социальное и социально благоприобретенное... Без образования социальных групп и потребности в организованном их общении, без согласования звуковых символов, значимостей, друг с другом и без их скрещения не могло бы возникнуть никакого языка, тем более не мог бы развиться далее какой-либо язык. В этом порядке чем больше общих слов у многих наличных теперь языков, чем больше видимой и легко улавливаемой формальной увязки языков на пространстве большого охвата, тем больше основания утверждать, что эти общие явления – позднейший вклад, что нарастания их в отдельных языках результат позднейших многократно происходивших скрещений» («Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком», 1929 г.)[49].

Установив социальную значимость любой грамматической формы, Н.Я. Марр дает ответ на волнующий всех языковедов вопрос о том, как после отказа от праязыка можно объяснить наблюдаемые в ряде языков схождения, дающие основание относить эти языки к одной общей системе, или, по старой терминологии, «семье». Часто задается вопрос, чем объясняется «родство» языков, например, таких, как романские, германские и др., и на чем можно обосновать отнесение их к одной общей семье индоевропейских языков? Н.Я. Марр в той же, только что упомянутой работе дает в нескольких словах требуемый ответ: «родство – социальное схождение, неродство – социальное расхождение»[50].

Следовательно, родство языков не есть изначальное явление, относящееся к внеисторическим эпохам праязыка. Высказывания Н.Я. Марра в этом направлении совершенно точны и определенны: «Мы против не только существования единой прародины конкретных языков... Мы против существования каких-либо праязыков и у отдельных группировок человеческой речи, так называемой индоевропейской, семитической, или группировок более мелких, напр., в круге индоевропейском – славянской, германской, романской... Только мысль, оторванная от материально существующей действительности, может допускать, что родство русского языка с германским проистекает из общего праязыка и более того, хотя бы то, что... у французского с испанским будто одно происхождение, позволяющее-де строить их праязыки, праязык романский, праязык славянский и т.д., не говоря о научнейше сочиненном общем индоевропейском праязыке» («Из Пиренейской Гурии», 1928 г.)[51]. Первичность доисторического источника отрицается Н.Я. Марром во всех работах после 1924 года. Все же близость языков, распределяемых по группам, он не отвергает, но дает ей иное истолкование.

Из этих высказанных Н.Я. Марром положений можно сделать следующий вывод: если романские языки, в том числе французский и испанский, образовались в итоге смешения ряда других языков и дали многие моменты схождения, то в этих сблизившихся языках, названных романскими, участвовали сходные компоненты, так же как участвовали они в образовании соответствующих народов, позднее наций. Этим и обосновывается исторически образовавшееся схождение языков, классифицируемых по группам. К этим внешним признакам присоединяются внутренние, то есть последующий процесс развития уже сложившегося языка, проходящий, равным образом, вовсе не самостоятельно, силами самого языка, а на той же социальной почве. Таким образом, сближение языков по ряду внешних признаков должно рассматриваться как историческое образование.

Выводы Н.Я. Марра, сделанные в этом направлении, не только в корне расходятся с основными установками буржуазного учения о языке, но и выдвигают совершенно новые, чуждые буржуазному языковедению основы для проводимых сопоставлений. Господствующий в зарубежной лингвистике формализм, покоящийся на праязыковой схеме, неизбежно должен делать основной упор на моменты схождения, так как иначе рушится вся теория эволюционного развития речи. Марр же, рассматривающий язык и его сложившиеся системы как продукт истории человеческого общества, привлекает к анализу не только схождения, но и расхождения, обращая на последние ничуть не меньшее внимание, чем на первые. При этом и в самих расхождениях отдельных грамматических построений он устанавливает объединяющие их начала, усматриваемые в тех понятиях, которые получают в разных языках различные формы как в образовании слов, так и в способах их синтаксических сочетаний, выявляя нормы действующего сознания.

Поворот от сравнительной грамматики к строящейся с учетом данных палеонтологии речи был вызван углублением исторического подхода к самым различным языкам, число которых все увеличивалось. С палеонтологией усилилось и значение материальной культуры, хозяйства и общественности, как факторов творчества и развития речи. (Предисловие к «Классифицированному перечню печатных работ по яфетидологии», 1926 г.). Используя слова самого Н.Я. Марра, он «в своем изучении учитывает не только сходные по формальным признакам явления различных языков, но и несходные, анализом их функций вскрыв самое содержание каждого лингвистического явления, в первую голову слов, и увязав по смыслу как взаимно языки с языками вне так наз. семей, с вымышленными праязыками, так природу вообще звуковой речи с ее общественной функциею». Яфетическая теория «опирается как на непосредственный источник происхождения и дальнейшего развития... не на физиологические предпосылки технической стороны языка, т.е. лишь формально учитываемые звуки, а на явление общественного в истоке порядка, скрещение языков, зависящее от сближения общения и объединения хозяйства» («Яфетидология в Ленинградском государственном университете», 1930 г.).[52] На этом обосновывает Н.Я. Марр свой исторический подход к языку.

Н.Я. Марр считает, что языковедение не вправе ограничивать свои исследования отдельными периодами уже развитой речи. Он указывает на то, что при таком научном подходе остается без достаточного освещения строй изучаемого языка, в котором уцелевшие архаические формы могут уходить в далекое прошлое. Буржуазная лингвистика тоже уходит в далекое прошлое, но, отрываясь от подлинной истории, восстанавливает чисто искусственным путем различные праязыковые схемы. Взамен их Н.Я. Марр, на основе палеонтологического анализа, выдвигает свое понимание генезиса человеческой речи, находящее свое обоснование не на теоретических построениях идеалистического характера, а на обширных материалах языка, истории развития общественных форм и материального производства.

Придавая особое значение семантике слов, Н.Я. Марр подробно прослеживает семантические соответствия и устанавливает случаи полярной противоположности в значимости одной и той же основы. Так, по материалам яфетических языков он устанавливает объединение одной основой таких противоположных значений, как свет и мрак, начало и конец. Причиной этого явления признается первичная многозначимость основы и получение словом нового значения при сохранении старого, созданного при иных социальных условиях его использования. Этого рода семантическим схождениям по линии единства противоположности Н.Я. Марр посвящает целый ряд работ (см. «К семантической палеонтологии в языках неяфетических систем» (1931 г.), «Безличные, недостаточные... глаголы» (1932 г.), «Язык и письмо» (1930 г.) и др.).

Признавая социальную основу ведущей в развитии языков, Н.Я. Марр останавливается главным образом на тех категориях речи, которые в наибольшей степени насыщены законченным смысловым содержанием. Буржуазному языкознанию, при его самодовлеющем формализме, такая установка работ чужда. Н.Я. Марр, вразрез с основным направлением буржуазной лингвистики, взял упор на эту сторону речевой культуры, на осмысленное использование наличных языковых средств. В результате он дал совершенно новое понимание языкового строя, до которого старая лингвистическая школа дойти не могла. Детально разбирая смысловую сторону слова (семантика), Н.Я. Марр видит, что слово содержит законченное лексическое содержание, общее значение которого уточняется в его единичном значении только в строе предложения. Н.Я. Марр считается с тем, что слово вне речи не возникало. Поэтому внимание его обращается не только на значимость слова, но и на значимость грамматической формы, которую оно получает в строе предложения. Отсюда интерес Н.Я. Марра обращается и к самому предложению. Отсюда же – постановка вопроса о взаимоотношении частей речи и членов предложения. Н.Я. Марр придает особое значение изучению синтаксического строя, которому буржуазная лингвистика не уделяет достаточного внимания.

В генетическом разрезе Н.Я. Марр относит образование частей речи к более поздним периодам. Он считает, что раньше предложение должно было разбиться на свои составные части для того, чтобы выступающие в предложении слова могли получить свои морфологические показатели, характеризующие позднее образуемые части речи. Н.Я. Марр прослеживает процесс образования частей речи и резюмирует высказанные ранее утверждения: «...Части предложения уже развитой мысли выделились в части речи, которые в свою очередь стали строиться идеологически как самостоятельные единицы с оформлением не только основной своей смысловой функции, уже закрепленной однозначностью, но и служебной в строе речи» («Яфетические языки», 1931 г.)[53].

Выводы Н.Я. Марра исходят из понимания языка как явления общественного порядка, следовательно, обусловленного сознательной трудовой деятельностью человека. Поэтому отражение реальной действительности в сознании человека кладется в основу исследовательского труда советского языковеда. В связи с этим, в резком противопоставлении буржуазному языковедению ставится Н.Я. Марром проблема об отношении языка к мышлению. В основу Марром берется высказывание классиков марксизма-ленинизма: «Люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с данной действительностью также свое мышление и продукты своего мышления». «Непосредственная действительность мысли, это – язык» (Маркс и Энгельс, Соч., т. IV, стр. 17 и 434). Данная установка проникает все работы Н.Я. Марра последнего десятилетия его жизни. По его словам, «отстранение лингвиста от суждения о мышлении, это – наследие европейской буржуазной лингвистики, как проклятие тяготеющее над всеми нашими предприятиями и по организации исследовательских и учебных дел, не только по языку. Старое учение об языке правильно отказывалось от мышления, как предмета его компетенции, ибо речь им изучалась без мышления. В нем существовали законы фонетики – звуковых явлений, но не было законов семантики – законов возникновения того или иного смысла, законов осмысления речи и затем частей ее, в том числе слов. Значения слов не получали никакого идеологического обоснования» («Язык и мышление», 1931 г.)[54].

Прекрасным подтверждением высказываниям Н.Я. Марра служат языки народов Советского Союза. Они объединяются общим для всех них социалистическим содержанием, продолжая в то же время развитие своей национальной формы. Последняя насыщается новым содержанием, что ведет к его противоречивому состоянию со старой языковой формой, получающей в зависимости от этого новое осмысление, или меняющей свою форму, или заменяемой другой. Установки на диалектическое единство языка и мышления, детально разрабатываемые Н.Я. Марром на основах материалистической философии, не только коренным образом расходятся со всеми построениями зарубежного языкового формализма, но и опрокидывают их ложно-исторические и идеалистические концепции. Если оторвать язык от мышления и считать мышление особой областью, стоящей вне языковедных исследований, то само собою разумеется, что за языковедением остается одна только формальная сторона. Против такого узко взятого формализма, которым проникнута вся буржуазная школа, Н.Я. Марр решительно возражает.

 

Изучение современных живых языков

Н.Я. Марр, как историк-языковед, вовсе не отрывается от изучения строя речи современных ему языков. Как раз наоборот, именно в живой речи он видит источник также и для своих исторических изысканий. Свою мысль с исчерпывающей полнотой он формулирует в докладе «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык», опубликованном в 1931 году. В этом докладе он утверждает, что «новое учение по яфетической теории получено в результате изучения живых языков вне всяких расовых миражей, вне учета феодально-буржуазных классовых и национальных перегородок и злостных предрассудков, вне зависимости от великодержавия какого бы то ни было языка и вне классово-общественного пристрастия к мертвым классовым языкам»[55].

Изучению живых языков Н.Я. Марр придает особое значение. В них он видит тот богатый материал, который развивается на глазах исследователя. Здесь можно наблюдать тот процесс, который идет в языке, меняя его формальную сторону, и те причины, которыми обусловлен этот процесс. Именно языки нашего Союза в этом отношении наиболее показательны, так как только у нас, благодаря ленинско-сталинской национальной политике, получают все данные к своему быстрейшему продвижению языки даже малых народностей, еще недавно столь отсталых и в своей экономике и в быту, вовсе не имевших ни школ, ни письменности. Преподавание на родном языке, периодическая печать, радио, развитие художественной литературы, развитие экономики и быта ясно показывают тот источник, который продвигает речевой строй на более высокие ступени его развития.

Советский языковед получил для своих наблюдений такой материал, каким не владеет ни один языковед зарубежных стран, в особенности тех из них, которые до последнего времени еще остаются под гнетом империалистической политики. Обилие и многообразие языковых структур народов СССР раскрыли перед советским ученым широкие горизонты для его углубленного научного труда.

Н.Я. Марр, в резком отличии от буржуазных языковедов, увязывая историю языка с историей общества, уходит не только вглубь исторического процесса, но, останавливаясь на современности, затрагивает также вопрос о будущем едином языке. И тут в основу ложится не язык сам по себе, а язык, переживающий сдвиги, происходящие в обусловливающем его развитие социальном базисе. Высказываясь о едином языке будущего, Н.Я. Марр тут же приводит слова И.В. Сталина. «Для примера, – говорит Марр, – приведу часть из речи т. Сталина об отмирании национальных языков и слиянии их в один общий язык... Указанная часть из речи т. Сталина гласит: "...вопрос об отмирании национальных языков и слиянии их в один общий язык есть не вопрос внутригосударственный, не вопрос победы социализма в одной стране, а вопрос международный, вопрос победы социализма в международном масштабе... Ленин недаром говорил, что национальные различия останутся еще надолго даже после победы диктатуры пролетариата в международном масштабе"». (Цитата приведена в докладе Н.Я. Марра «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык», 1931 г.)[56].

 

Творческий путь Н.Я. Марра

Основы материалистического языкознания вырабатывались Н.Я. Марром не сразу. Они устанавливались по мере усиления исследовательской базы привлечением свежего материала и построением исследовательских работ, опираясь на основы марксизма-ленинизма.

Н.Я. Марр ясно видел ту внутреннюю борьбу, которую пришлось провести ему самому над самим собой, борьбу со старыми научными постановками, которые внушались ему пройденной школой и от которых он освобождался. Он видел, что и ученикам его «предстоит большая, тяжелая работа по усвоению не только новых методов, но и знаний и еще знаний, конкретных знаний, для научно состоятельной борьбы и у себя с изжитой идеологиею старой школы»[57]. Критическому пересмотру он подверг и свои собственные работы, отмечая в них существенные ошибки. Он предупреждает, что работы в особенности до 1924 года подлежат пересмотру, в частности основные установки «Яфетического Кавказа и третьего этнического элемента в созидании средиземноморской культуры» теоретически неправильны. Он признает, что «многие вопросы с тех пор настолько изменились и в освещении, более того – в самой постановке, что объяснения даются диаметрально противоположные... Ясное дело, – продолжает далее Н.Я. Марр, – что нельзя удовольствоваться прочтением той или иной яфетидологической работы... без учета того, что восполнялось, осложнялось, уточнялось или исправлялось, равно без учета того, что заменялось и отсекалось в последующих работах, на дальнейших этапах развития теории»[58]. В этой же работе 1926 года Н.Я. Марр не скрывает того, что создаваемое им новое учение о языке «с трудом высвобождается последние годы из пелен буржуазного мышления и соответственно построенной методологически научной работы»[59].

Следует иметь в виду, что те резкие сдвиги в построении научной теории, о которых упоминает Н.Я. Марр, имели место лишь в последние пятнадцать лет его жизни. В течение тридцати предшествующих лет научной деятельности, считая с появления первой печатной работы в 1888 году, Н.Я. Марр не был знаком с работами классиков марксизма-ленинизма. Этим объясняется бесплодность его попыток выйти из стесняющих его постановок учения младограмматиков, с которыми полностью он и тогда уже не мог согласиться. Такие дореволюционные узко филологические работы и ставит проф. А.С. Чикобава в особую заслугу Н.Я. Марру.

Между тем только после Великой Октябрьской социалистической революции Н.Я. Марр ясно увидел тот тупик, в котором оказались работы воспитавшей его лингвистической школы, следовательно, и его собственные. Марр не скрывал тех затруднений, которые стояли на его пути, и неоднократно отмечал те, сохранившиеся в нем самом и тормозящие движение вперед установки, которые были заложены воспитавшей его школой. Единственный выход из создавшегося сложного положения вел к ознакомлению с марксизмом-ленинизмом. На этот путь Н.Я. Марр и становится. Но и тут продолжается столкновение старых взглядов Марра с его же новыми, что ведет к частичным срывам, к высказываниям положений, от которых сам же Марр позднее отказывается.

Имеются выводы, печатно высказанные, которые Н.Я. Марр в дальнейших своих работах не повторяет и заменяет новыми. Все же, всегда самокритично относясь к своим работам, Марр в большинстве случаев исправляет свои ошибки. Прекрасным примером может служить отношение Марра к его же собственному, упомянутому выше, докладу «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в созидании средиземноморской культуры» (1920 г.). Вызвавший исключительный интерес, этот доклад, весьма показательный обилием собранного материала и его анализом, был основан на неверной предпосылке, сводящей создававшуюся средиземноморскую культуру к расселению яфетических племен, двигавшихся из Араратской долины по северному и южному берегам Средиземного моря. Яфетические племена оказались культурным пранародом, а Средиземноморье – изначальным культурным центром. Через три года Н.Я. Марр к немецкому переводу того же доклада присоединяет предисловие, высказывающее сомнение в правильности основной установки доклада, а в 1926 году, как мы уже видели выше, предупреждает читателей о необходимости критического отношения к данному труду, а во все предыдущие работы рекомендует «лучше не заглядывать» (Предисловие к «Классифицированному перечню»)[60].

В сходном положении оказались и университетские лекции «Яфетическая теория. Общий курс учения об языке», читанные в 1927 году в городе Баку и потому широко известные под наименованием «Бакинский курс». Эти лекции, как единственное пособие, дающее общий обзор яфетической теории и основных ее установок, легли в основу преподавания университетских курсов. Раскупленные в очень короткий срок, лекции потребовали переиздания. Но, содержа детальное описание устанавливаемых Марром звуковых законов и соответствий, лекции в остальной своей части представляли изложение, не всегда отвечающее установкам материалистического учения о языке, и сам же автор данного труда в 1931 году не дал согласия на его переиздание, находя необходимым коренную переработку. Следует отметить тут же, что по вине учеников Н.Я. Марра, отказавшегося от переиздания «Бакинского курса» как устаревшего, курс этот до сегодняшнего дня включается безо всяких оговорок в число рекомендуемых студентам пособий.

 

Непреодоленные ошибочные положения Н.Я. Марра

Правильным установкам Н.Я. Марра о необходимости в языковедной работе точно следовать методу исторического и диалектического материализма не отвечали некоторые его выводы. Таково, например, построение родословного дерева на основе морфологической классификации языков, приведенное в «Бакинском курсе» (1928 г.), где завершающим высшим звеном в современном состоянии языков признается флективный строй индоевропейской речи. Этому строю в нисходящем разрезе предшествуют один за другим флективные языки семитической группы, перед ними помещены тюркские с агглютинативным строем, еще ниже – эргативные яфетические, а в самом низу – аморфные. В итоге получилось построение, в значительной степени повторяющее обычную морфологическую классификацию, которая вовсе не чужда буржуазной лингвистической школе.

Имеются случаи неправильного использования совершенно верных установок Н.Я. Марра. Например, его требование о неразрывном изучении формы и содержания обратило его внимание на семантику слова и предложения. Отсюда Н.Я. Марр мог придти и действительно пришел к выводу о служебном значении морфологических показателей, но ученики Марра отсюда же сделали вывод о необходимости полного выключения морфологии из числа самостоятельных разделов грамматики (моя работа «Общее языкознание», 1940 г.). Здесь забывается приведенное выше утверждение Н.Я. Марра о том, что выделившиеся части речи «в свою очередь стали строиться идеологически как самостоятельные единицы...»[61].

Совершенно правильное признание языка явлением надстроечного порядка и указание на то, что при стадиальной периодизации языкотворческого процесса необходим учет социального фактора и идущих в нем изменений, дало основание к механическому сопоставлению социальных формаций со стадиальным делением языков, т.е. к отождествлению базиса с надстройкой (ряд моих статей конца 20-х годов) и т.д.

Недостаточная ясность и недоработанность отдельных выдвинутых Н.Я. Марром положений соединяется с далеко не всегда удачными попытками его последователей дать им надлежащее истолкование. Но и у самого Н.Я. Марра имеются высказывания, не соответствующие выработанной им же основной линии. Некоторые свои выводы Н.Я. Марр, как мы видели, печатно опроверг, от некоторых он отказался, не повторяя их в позднейших работах, но в то же время не оговариваясь в печати об их принципиальной неправильности. Имеются и такие утверждения, исправить которые Н.Я. Марр не успел.

Без опровержения оставлены Н.Я. Марром такие его высказывания, имеющиеся в работах 20-х годов, как приписывание классового характера древнейшим периодам звуковой речи племен первобытной общины. Такого рода высказывания рассеяны по многим работам. Они имеются в Предисловии к «Классифицированному перечню» 1926 года: «Ведь одновременно само говорящее звуковым языком племя в отношении так называемой природной его речи разъяснилось как классовое образование»[62]. О том же говорится в работе 1928 г. «Актуальные проблемы и очередные задачи яфетической теории», где упоминается о «таких ответственных социологических проблемах, как вопрос о классовой дифференциации примитивного социального образования, которое я (т.е. Н.Я. Марр. – И.М.) опять-таки разве условно мог бы назвать здесь ордой, хотя бы примитивной ордой»[63]. Даже в докладе «Язык и мышление», прочитанном в 1931 году, упоминается упорная борьба, в которой звуковая речь, благодаря своим техническим возможностям, переросла ручную речь и позднее стала «разговорным языком, но опять-таки господствующего слоя»[64]. В том же 1931 году в докладе «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык» содержится глава, носящая заголовок «На пути классовой дородовой дифференциации тотемической общественности...»[65].

Н.Я. Марр, продолжая утверждать классовый характер зарождающейся звуковой речи, придает ей особой значение, отличное от существующей речи жестами (ручной язык). В связи с этим звуковому языку придается магическое содержание, а господствующим классом признаются маги. Развивая ту же мысль в статье «О происхождении языка» (1926 г.), Н.Я. Марр приходит к выводу, что «употребление первой звуковой речи не могло не носить характера магического средства, отдельные ее слова не могли не ценить как чародейство. Ею дорожили и ее хранили в тайне, как в тайне хоронят по сей день чародейственный особый охотничий язык»[66]. Далее Н.Я. Марр говорит о переходе «устной речи в более широкое пользование из рук владевшего ею класса, по смешении различных племен-примитивов»[67]. Отсюда же делается другой вывод – о труд-магическом содержании первичной звуковой речи. Далее Н.Я. Марр переходит к установлению космического мышления. В 1931 году, в докладе «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык», он снова возвращается к той же теме и выделяет три стадии мышления, а именно: 1) тотемическая с линейной (ручной) производственно-магической речью; 2) космическая с социально-надстроечным миром: тотем, затем небо, солнце, земля, вода и т.д.; 3) технологическая. Здесь Н.Я. Марр связывает производственно-магическое содержание с ручной речью и ей приурочивает тотемическое мышление.

От своего старого понимания тотема Н.Я. Марр не отказывается даже в статье БСЭ «Яфетические языки» (1931 г.). Под тотемом он понимает коллективного «хозяина – владельца», наименование которого легло в основу местоимений, как выразителей самоназвания тотема (его заместители), следовательно древнейшего человеческого коллектива (род, племя). Поэтому Н.Я. Марр считает племенные названия тотемными.

В понимании тотемического общества и роли магии и магов в создании и движении звуковой речи Н.Я. Марр отходит от изучения языка в его обусловленности подлинным социальным фактором, производительным трудовым актом, то есть именно от того, на чем он настаивает в основных постановках материалистического языкознания. Признание трудового акта актом магически производственным легко вело к отрыву от социальной почвы. В результате мышление, развивающее язык, стало пониматься как космическое и микрокосмическое. К тому же это мировоззрение относилось к начальным периодам развития человеческой речи.

Такие ошибочные выводы проникли в работы Н.Я. Марра и сохраняют место в его печатных трудах. Имеются также и неудавшиеся опыты построения периодизации, как, например, приведенные в работе 1929 года «Актуальные проблемы и очередные задачи яфетической теории»: «Смены мышления, – говорит Н.Я. Марр, – это три системы построения звуковой речи, по совокупности вытекающие из различных систем хозяйства и им отвечающих социальных структур: 1) первобытного коммунизма, со строем речи синтетическим... 2) общественной структуры, основанной на выделении различных видов хозяйства с общественным разделением труда... строй речи, выделяющий части речи, а во фразе – различные предложения, в предложениях – различные его части... 3) сословного или классового общества, с техническим разделением труда, с морфологиею флективного порядка»[68]. Выступающее здесь смешение признаков синтаксических с морфологическими, отнесение синтетических языков к первобытной общине, а флективных к классовому обществу могли смутить последователей Н.Я. Марра и навести их на ошибочные выводы, в частности и на те, о которых пришлось упомянуть выше.

Встречаются в работах Н.Я. Марра и отдельные ошибки в этимологии слов. Чувствуется некоторое преувеличение в исторической оценке культурного значения Средиземноморья и пр. Все же все эти ошибочные места, отдельные увлечения ведущей ролью яфетидов и т.д. являются привнесенным элементом, устранение которого выделит подлинный облик Н.Я. Марра, крупнейшего советского ученого, заложившего основы материалистического учения о языке и нанесшего сокрушительный удар схоластическим построениям буржуазной школы языковедов. Выделить имеющиеся в трудах Н.Я. Марра увлечения, приведшие к смущающим построениям и выводам, становится первоочередным заданием. Они отделяются сравнительно легко, как явно противоречащие его же основной линии работ, внедряющих в языкознание метод исторического и диалектического материализма, к чему Н.Я. Марр искренне и уверенно шел. Освобождение от этих ошибочных положений и схем выявит настоящего Марра, строителя материалистического языковедения, заложившего основы для его дальнейшего развития. Труды Н.Я. Марра сохранят свое исключительное значение и жизненную силу в растущей советской науке. Ясно выступят основные заслуги Н.Я. Марра.

 

Проблемы, требующие уточнения и доработки

Разработка некоторых положений, имеющих для языковедческих исследований большое значение, осталась не доведенной Марром до конца, что вызывает значительные затруднения у его учеников и последователей, до сих пор не сумевших преодолеть возникшие препятствия в их научном труде. Имеются высказывания Марра, оказавшиеся недоработанными или требующими известных уточнений. К числу последних относится выдвинутый им палеонтологический анализ, остающийся основным в советском языкознании и резко отличающим его установки от буржуазной науки. Эволюционизму противополагаются скачкообразные, ступенчатые, по терминологии Марра, переходы из одного качественного состояния в другое. Но само содержание палеонтологического анализа не получило у последователей Н.Я. Марра единого понимания. Сюда относится анализ по четырем лингвистическим элементам, то есть по тем первичным словам – корням звуковой речи, которые Марр выделил, признав их древнейшими тотемными племенными названиями, легшими в основу всего последующего словотворчества.

Некоторые последователи Н.Я. Марра и в особенности противники его полностью отвергают элементный анализ (проф. А.С. Чикобава). Некоторые ученики Марра считают этот анализ неприемлемым к периодам развитой речи, выработавшим более сложные построения основ, и обходят молчанием вопрос о наличии этих элементов, в марровском их понимании, в строе речи древнейших эпох ее развития (акад. И.И. Мещанинов). Имеются высказывания, склоняющиеся к неприемлемости анализа по четырем элементам при этимологическом разборе слов современной речи и признающие в то же время ценность сделанного Марром открытия, устанавливающего древнейшие виды разложения первобытного диффузного звука (акад. Л.В. Щерба). Некоторые языковеды признают целесообразность элементного анализа и в исторически известных нам языках. Они считают возможным применять элементный анализ при объяснении отдельных архаичных слов, особенно этнических и топонимических терминов в тех случаях, когда уцелевшие их основы не поддаются точной этимологии наряду с другими словами данного языка (проф. Ф.П. Филин). Высказываются также требования о применении элементного анализа во всех случаях с широким его использованием во всякого рода изысканиях по разбору словарного состава языков различных периодов до современного включительно (И.Д. Дмитриев-Кельда).

Действительно, Н.Я. Марр и в последних своих работах не отказывался от элементного анализа. Все же само понимание лингвистического элемента осталось неуточненным. Сначала Н.Я. Марр отождествлял четыре элемента с самоназванием четырех яфетических племен (сал, бер, йон, рош), затем он внес в содержание элемента тотемное значение. В последних своих работах Марр выдвинул новое объяснение лингвистического элемента, указывая на неразрывную связь его формальной стороны с идеологическою. Если это последнее его указание осталось нераскрытым, то тем не менее палеонтологический анализ, прослеживающий качественные изменения в языке, дает возможность и без анализа по элементам подойти к истории развития отдельных языков на их собственном материале, учитывая происходящие в нем качественные изменения в процессе внутреннего развития. Это недоступно формальному историко-сравнительному методу, основанному на эволюционизме.

Все же исторический ход образования языков в процессе смешения древних племен и народностей удалось установить Н.Я. Марру благодаря палеонтологическому анализу (качественным в языке сменам). И если отдельные этимологии вызывают сомнение в своей обоснованности, то значительная их часть дает блестящие результаты для правильного освещения истории развития словотворчества. Уточнение понимания и значения палеонтологического анализа стоит перед последователями Н.Я. Марра как первоочередное задание.

С палеонтологическим анализом теснейшим образом связано выдвинутое Н.Я. Марром учение о стадиальном развитии речи. Н.Я. Марр уделял этой проблеме исключительное внимание. Если отдельные его попытки дать стадиальную классификацию языков и их же стадиальную периодизацию не увенчались успехом и их в позднейших своих работах он не повторял, то все же от самой проблемы стадиальности он никогда не отказывался. Наиболее разработанною схемою такой периодизации, одновременно с классификацией языков по периодам, является приведенная в докладе «Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком», зачитанном в 1928 году, то есть тогда же, когда появился в свет «Бакинский курс».

Хотя Н.Я. Марр с ним уже полностью не согласен, заменяя приведенное в университетских лекциях родословное дерево схемою стадиального развития звуковой речи, все же в обеих работах даются построения, сближающиеся в своем конечном итоге. Даваемое новое распределение по периодам представляет известный интерес. Оно заключается в следующем: 1) языки системы первичного периода, моносиллабические (однослоговые) и полисемантические (многозначимые), сюда относятся китайский, африканские и др.; 2) языки системы вторичного периода, как то: угро-финские, турецкие, монгольские; 3) языки системы третичного периода, а именно: яфетические и хамитические; 4) языки системы четвертичного периода – семитические и индоевропейские[69].

Давая распределение языков по четырем периодам взамен родословного дерева, Н.Я. Марр тут же оговаривается: «Забраковав нами же составленное... родословное дерево... мы в общем успели лишь наметить материал для построения наглядной жизненной диаграммы, но самой диаграммы не дали, оставив ее осуществление на будущее время, как чисто техническую проблему... Вопрос, следовательно, не в том, возможно ли какое-либо действительно жизненное изображение в родословном дереве или в иной диаграмме взаимоотношения языков. Ясно, что такого жизненного изображения не получить при изоляции язычной надстройки, раз язык во всем своем составе есть создание человеческого коллектива, отображение не только его мышления, но и его общественного строя и хозяйства – отображение в технике и строе речи, равно и в ее семантике» («Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком». Доклад, зачитан в 1928 году)[70].

Дефект приведенных выше схем сказался в том, что они построены на формальном морфологическом признаке, то есть на том же, на каком строит свои классификации буржуазная школа (аморфность – агглютинация – флексия и далее, чего Марр не говорит, – аналитический строй). Между тем Н.Я. Марр требовал применения палеонтологии речи не только формальной, но и идеологической (там же).

В одной из последних своих работ (БСЭ, «Яфетические языки», 1931 г.) Н.Я. Марр снова возвращается к вопросу о стадиальной классификации. Речь идет о яфетических языках. Они выделяются в систему «подобно прометеидским (индоевропейским), семитическим и др. языкам»[71]. Марр характеризует яфетические языки, как входящие в единую систему по идеологической установке, но многообразные по оформлению и количеству. Яфетические языки «своей системой выявляют все вместе, каждый с большим своеобразием, определенную стадию развития человеческой речи»[72]. Эту стадию «прежде всего отличает синтаксис, строй речи как мысли в выявляющей ее сигнализации»[73]. На этот раз оказалось, что не морфология, а синтаксис выделяет стадию, являющуюся в то же время системой (семьей). Но синтаксис выступает не единственным определителем яфетической стадии, она же система. Он оказывается лишь наиболее показательным («прежде всего»). Спрашивается: для всех стадий или только для яфетической? Н.Я. Марр не дает ответа также и на то: что же и другие системы (индоевропейская, финно-угорская, тюркская и т.д.) тоже образуют каждая свою стадию? Если нет – то почему, а если да – то по какому признаку?

В связи со всем сказанным приходится придти к выводу, что проблема стадиальной классификации языков и их стадиальной периодизации остается пока не разрешенною. Все же это касается лишь самой схемы, а не основной постановки.

Проблема стадиальности и учение о палеонтологическом анализе полностью разрушают созданную буржуазной наукой классификацию языков по семьям с их праязыком в основе. Тем самым решительно отстраняется и применяемый в лингвистической работе формальный историко-сравнительный метод. Базируясь на схождениях, преимущественно фонетических и морфологических, буржуазная наука обосновывает свой формально-сравнительный метод праязыковыми формами. Отказ от праязыка разрушает всю эту схему. Открывается тем самым путь к сравнительным сопоставлениям языков различных систем и к их сопоставлению в полном объеме, то есть не только по схождениям, устанавливающим «родство», но и по расхождениям, выявляющим ту свойственную каждому языку единичность, которая выделяет его в общей массе других языков.

Исторический подход к языку, идущий не от мнимого, искусственно построенного праязыка, а от подлинного источника, то есть от истории языка и истории народа, дает возможность широко применять палеонтологический анализ, базируясь на богатейших материалах языков нашего Союза, крайне разнообразных по своему грамматическому строю. Для этого требуется уточнить наше понимание палеонтологического подхода к изучаемым современным языкам вне зависимости от анализа по четырем элементам. Вместе с этим получит свою правильную установку и упоминаемый Н.Я. Марром палеонтолого-сравнительный метод. И тут языковед не может обойтись без помощи историка-обществоведа (философа, историка народа, этнографа) и историка материальной культуры (археолога). На такой научной связи Н.Я. Марр всегда настаивал.

Для удовлетворительного ответа на эти еще окончательно не разрешенные вопросы необходимо в первую очередь свести воедино совершенно точные, но рассеянные по различным работам высказывания Н.Я. Марра о единстве языка и мышления и о социальной основе языкотворческого процесса: язык и общество, единство языкотворческого процесса, форма и содержание, отсюда – грамматические и понятийные категории.

Освобожденные от имеющих место ошибочных положений и оставшиеся в силе построения Н.Я. Марра, точно соответствующие высказываниям классиков марксизма-ленинизма о языке и о развитии общества, лягут в основу дальнейшего развития материалистического языкознания.

 

Значение Марра для дальнейшего развития советского языкознания

Высказывания Н.Я. Марра в их основной линии, отвечающей установкам материалистической философии, выявляют подлинное лицо основателя материалистического языкознания, передового и крупнейшего советского ученого, опрокинувшего идеалистическую буржуазную науку о языке решительно и бесповоротно. Он первым среди лингвистов подошел к языку как надстройке над материальной базой. Он первым признал языковые категории носителями социальной значимости и потребовал учета этого их положения во всей исследовательской работе. Он сломил формализм в языкознании и поставил языковую форму в тесную связь с ее смысловым содержанием.

Ученики и последователи Н.Я. Марра должны сплотиться и на опыте своей собственной работы доказать всю порочность тех воззрений, которые временами еще продолжают выявляться в исследовательских трудах советских языковедов. В этих целях необходимо усилить критический разбор не только старых, но в особенности новых идеалистических установок и на них построенных работ буржуазных языковедов. Направленная против них критика Н.Я. Марра ждет своего продолжения, укрепляя тем самым позиции советского языковедения и помогая колеблющимся стать более решительными в борьбе за материалистическое учение о языке.

Ученики и последователи Н.Я. Марра должны зорко следить также и за ходом своих собственных исследований, развивая критику и усиливая самокритический подход к своим собственным работам. И в них имеется ряд недостатков. Так, в изданном под моей редакцией словаре языковедческой терминологии Л.И. Жиркова упоминается праязык. Помещение этого термина в словарь вполне оправдывается тем, что этот термин в лингвистической литературе существует, но в самой статье не дается надлежащей критики праязыковой теории, что смущает советского читателя и учащегося. Неверные положения встречаются и у самих последователей Н.Я. Марра, в частности, у меня, у В.И. Абаева, А.В. Десницкой, М.М. Гухман, Н.Ф. Яковлева и др. Местами советские ученые недостаточно ясно излагают свои мысли, используют слишком тяжелый язык научного исследователя, злоупотребляют иностранной терминологией, вводят по их образцу свои собственные, новые термины, что сбивает читателя (проф. С.Д. Кацнельсон, Л.Р. Зиндер). Изложение должно быть научным, но доступным. Для пропаганды нового учения о языке это приобретает особое значение.

Наличные недостатки должны своевременно устраняться надлежащей критикой, рецензиями и самокритическими исправлениями. Усиление бдительности к своему собственному труду и к работам своих товарищей внесет требуемые коррективы, столь необходимые в особенности потому, что советское языковедение широко раскинулось по всему Союзу. Работа языковедов растет. На местах, в республиках и областях, создаются свои языковедные центры, которые зорко следят за направляющей линией работы столичных научных учреждений. Их работа становится особо ответственной.

Будем надеяться, что последователи материалистического учения о языке, число которых неизменно растет, выровнят линию своих исследовательских работ, а высказывающие готовность примкнуть к ним подтвердят это своими научными трудами.

 

Научные позиции проф. А.С. Чикобава

Все же не приходится отрицать наличие ряда высказываний, явно враждебных заложенному Н.Я. Марром материалистическому учению. Положительные стороны этого учения замалчиваются, и все оно целиком объявляется вульгарно материалистическим.

Таких взглядов придерживается большой знаток кавказских языков А.С. Чикобава. Его курс общего языкознания, вышедший на грузинском языке, весьма с этой стороны показателен. Вступая в спор с Марром, он в то же время склоняется к опровергаемому Марром буржуазному учению. Н.Я. Марр разрушил праязыковую схему, А.С. Чикобава, наоборот, признает, что родственные языки происходят от одного языка, представляют собою дифференциацию одного языка, который следует назвать языком-основой (том I , стр. 212). Развивая ту же мысль, А.С. Чикобава утверждает, что родственными ныне называются такие языки, которые происходят от одного языка, представляют собою продукт развития диалектов данного языка. Этот один язык – язык-основа. Такие языки-основы предполагаются для каждой семьи (индоевропейский язык-основа, семитский язык-основа...), для каждой языковой ветви (язык-основа романских языков, язык-основа славянских языков, язык-основа германских языков и т.д.). Заключение относительно существования языка-основы выводят из наличия определенных, конкретно родственных языков (том II, стр. 203). Родство реального языка есть основание для существования некогда предполагаемого языка, т.е. праязыка.

Таким образом, А.С. Чикобава не признает смешения языков и качественных в них изменений. Упор взят на эволюционное развитие. Отходя от Н.Я. Марра, он всецело склоняется в сторону буржуазного языковедения и, оставаясь на праязыковой схеме, сохраняет тем самым на ней построенный формально-сравнительный метод.

Н.Я. Марр, выдвигая социальную основу в становлении и развитии языков, подходя к языку, как реальному сознанию, категорически возражает против знаковой теории в языковедении, тогда как А.С. Чикобава, не считаясь даже с критикой знаковой теории В.И. Лениным, всецело к ней примыкает. Он признает, что язык есть система знаков, используемая определенным языковым коллективом в качестве средства взаимообщения (том II, стр. 144). Здесь А.С. Чикобава смыкается не с Н.Я. Марром, а с основоположником нового буржуазного учения о языке Ф. де Соссюром, почти повторяя его слова: «язык, как он нами определен, есть явление по своей природе однородное: это – система знаков..», «язык есть система знаков...» («Курс общей лингвистики», рус. перевод 1933 г., стр. 39, 40).

Полностью расходясь с Н.Я. Марром, А.С. Чикобава не учитывает особой социальной значимости языка, как реального сознания, и в итоге приходит к отрицанию классового характера языка. «Язык, – говорит А.С. Чикобава, – орудие классовой борьбы, но по этому нельзя еще сказать, что и язык является классовым... Винтовка, которую держал в руке царский жандарм, была орудием защиты монарха и буржуазии. То же ружье на баррикадах в руке рабочего служило рабочему классу, представляя оружие свержения монархии: ружье – орудие классовой борьбы, к тому же орудие не в переносном, а в прямом смысле, непосредственно, орудие настоящей борьбы (в физическом содержании этого слова). Является ли классовым это ружье – винтовка? Если – да, то к какому классу оно относится? Ни к какому, и потому – ко всем классам, а лучше – вне класса. Чем является ружье в борьбе на баррикадах, то же самое представляет собой и язык в классовом обществе в условиях классовой борьбы» (том II, стр. 182). А.С. Чикобава упустил из виду неуместность делаемых им сопоставлений: язык – непосредственная действительность мысли – сравнивается с винтовкой.

Во всех высказываниях подобного рода сквозит явное нежелание учесть громадные достижения Н.Я. Марра и стать на путь этих достижений, выискиваются свои собственные пути с попытками дать какое-то иное материалистическое учение о языке. Результатом явилось повторение основных положений буржуазной лингвистики, то есть той, которой Марр объявил решительную борьбу, чем и обеспечивается внедрение в языковедение методов материалистической философии. Работы А.С. Чикобава, направленные против основных концепций Н.Я. Марра, лишь подтверждают правильность избранного Марром пути.

 

Первоочередные задачи советского языкознания

По этому пути, по пути исторического и диалектического материализма, и должно идти далее советское языковедение, широко используя работы Н.Я. Марра и продолжая развитие его основных, правильно взятых установок. В этом направлении предстоит еще большая работа.

В целях обеспечения правильного хода развития материалистического учения о языке надлежит в особой монографии изложить высказывания классиков марксизма-ленинизма о языке: Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина.

Отдельными научными монографиями следует показать настоящее лицо Н.Я. Марра – основателя материалистического учения о языке, освободив его высказывания от ошибочных отклонений от правильно взятого им пути и останавливаясь в первую очередь на его основных высказываниях о языке и обществе, языке и мышлении – этих его двух ведущих темах, к которым сводятся все остальные.

Нужно остановиться на тех отдельных высказанных Н.Я. Марром положениях, которые остаются еще недоработанными, а потому посвятить особые монографические исследования таким проблемам, как: палеонтологический анализ, единство глоттогонического процесса, начальные периоды становления человеческой речи, проблема стадиальности, сравнительно-палеонтологический метод и др.

Необходимо обеспечить учащихся высшей школы пособиями по введению в языкознание и по общему языкознанию, построенными на ведущих основах материалистического учения о языке, и этим обеспечить правильную постановку роста молодых кадров советских языковедов.

Следует издать избранные работы Н.Я. Марра в десяти томах с соответствующими комментариями, располагая работы в хронологическом порядке, выделяя периоды дореволюционный и советский и тем самым помогая читающему уловить меняющийся ход мысли автора. Учитывая основную установку Н.Я. Марра на комплексный характер работы, подходящей к языку в его реальном общественном окружении, в это собрание должны войти не только языковедческие труды Н.Я. Марра, но также археологические и этнографические, должен быть также показан Марр как общественный деятель. Одновременно необходимо также однотомное комментированное издание избранных работ Н.Я. Марра, особо рекомендуемых студентам и аспирантам.

В целях широкого ознакомления советской интеллигенции с новым учением о языке желательно издание ряда научно-популярных монографий и статей о творческом пути Н.Я. Марра и об основных положениях материалистического учения о языке.

Для обеспечения дальнейшего развития материалистического языковедения и борьбы за него необходимо усилить критику основных концепций буржуазной лингвистики и отдельных высказываний ведущих ученых этой школы, а также и советских ученых, в трудах которых еще не изжиты установки буржуазной науки.

Надо развивать критику и самокритику среди самих последователей Н.Я. Марра и лиц, выразивших готовность перейти на позиции материалистического учения. Это, несомненно, поможет скорейшему направлению их исследовательских работ по правильному, научному пути.

Необходимо использовать богатство наличного в Советском Союзе языкового материала. Более интенсивное изучение языков народов СССР обогатит языковедческую науку. Внимание обращается не только на их грамматический строй, отличающийся большим разнообразием, но в особенности на пути их развития как национальных языков социалистического общества.

Нужно укрепить связь с работниками на местах, делясь с ними опытом научных исследований, направленных на укрепление материалистического языковедения.

Предстоит критический обзор действующих учебных пособий (в основном – грамматик) по отдельным языкам. Учитывая опыт педагогической практики и более углубленную разработку вопроса о способах и видах составления грамматик, до сих пор повторяющих старый тип, можно будет подойти к выработке основной схемы их построения на основах материалистического учения о языке.

 

 

— — —

 

 

 

 

 

 

 

 

= 23 МАЯ =

 

 

— — —

 

 

ОТ РЕДАКЦИИ

 

 

Продолжаем публиковать статьи, поступившие в «Правду» в связи с дискуссией по вопросам советского языкознания.

Сегодня мы печатаем статьи: проф. Н. Чемоданова «Пути развития советского языкознания», Б. Серебренникова «Об исследовательских приемах Н.Я. Марра», проф. Г. Санжеева «Либо вперед, либо назад».

 

 

— — —

[47] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 276.

[48] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 185.

[49] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 399.

[50] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 399.

[51] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. IV, стр. 3.

[52] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 257.

[53] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 297.

[54] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 103.

[55] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 274 – 275.

[56] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 274.

[57] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 228.

[58] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 224 и 226.

[59] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 222.

[60] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 224.

[61] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 297.

[62] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 226.

[63] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 75.

[64] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 109.

[65] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. V, стр. 487.

[66] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 204.

[67] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 204.

[68] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 71.

[69] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 405.

[70] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 421.

[71] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 295.

[72] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 295.

[73] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 295.

 

 

 


Проф. Н. Чемоданов

Московский государственный университет

 

 

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВЕТСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Свободная дискуссия по вопросам советского языкознания, которая проводится сейчас на страницах «Правды», – большое событие в лингвистической науке. Необходимость и своевременность дискуссии очевидны. Прошедшие в течение двух последних лет в Москве, Ленинграде и других городах лингвистические дискуссии принесли мало пользы делу советского языкознания. Критическое обсуждение ряда книг и статей носило слишком общий характер. Творческой разработки основных вопросов языкознания при этом не было. В оценке теории Н.Я. Марра имело место однобокое восхваление, не были вскрыты существенные недостатки этой теории.

 

I.

Опубликованная в «Правде» статья проф. Арн. Чикобава «О некоторых вопросах советского языкознания» является первой смелой постановкой вопроса и содержит ряд правильных положений. Однако, взятая в целом, она, по моему убеждению, несомненно ошибочна. Никак нельзя согласиться с проф. Чикобава, что существующий в советском языкознании застой объясняется широкой популярностью теории Н.Я. Марра среди советских языковедов. Проф. Чикобава предвзято, односторонне и потому неверно оценивает теорию Н.Я. Марра и его роль в развитии советского языкознания. Стараясь отбросить эту теорию, как якобы главную помеху, стоящую на пути науки о языке, проф. Чикобава пытается по существу вернуться к вчерашнему дню в науке, реставрировать сравнительно-историческое языкознание, повернуть советскую лингвистику на путь, чуждый марксизму-ленинизму. Я думаю, что с этой резкой, но справедливой оценкой статьи согласятся не только многие лингвисты, но и археологи, и этнографы, и историки, потому что концепция проф. Чикобава идет вразрез с развитием не только языкознания, но и ряда других наук.

Никто из советских лингвистов, серьезно относящихся к делу, не утверждал и не утверждает, что теория Н.Я. Марра, взятая в целом, свободна от ошибочных положений. Так могут думать только слепцы. Сам Н.Я. Марр, во всяком случае, так не думал.

«...По части марксистской проработки в яфетическом языкознании есть что подправить и исправить»[74], – говорил он в 1930 году. В то же время Н.Я. Марр очень хорошо сознавал огромную роль, которую сыграла в развитии его теории философия марксизма-ленинизма.

«...Новое учение об языке, – указывал он в 1933 году, – ...это – плод активного участия в революционном творчестве СССР, углубившего учение до ленинского понимания теории познания, до сталинской четкой формулировки определения национальной культуры, включая язык и его технику»[75].

Проф. Чикобава, конечно, было нетрудно подобрать из работ Н.Я. Марра ряд ошибочных и даже противоречивых высказываний по тем или иным вопросам. Но не следовало при этом забывать, что Н.Я. Марр в ходе разработки своей теории не раз пересматривал ранее высказанные положения и признавал ошибочность некоторых терминов, употреблявшихся им. Вот что, в частности, говорил Н.Я. Марр на бакинской дискуссии в 1932 году по поводу термина «класс», употребленного им применительно к первобытному обществу: «...вы имеете в виду марксистское понимание класса. Но , конечно, я не имею в виду такого как сейчас определения класса, когда говорю "класс"... Я ищу термин и никто не может мне его указать. Когда есть организация коллективная, основанная не на крови, то здесь я употреблял термин "класс", вот в чем дело... Я брал этот термин "класс" и употреблял в ином значении; отчего его не употреблять? Таково действительное положение, а не желание противопоставить мои "классы" классам в их марксистски установленном понимании»[76].

Надо оценивать теорию Н.Я. Марра не с точки зрения тех или иных отдельных неудачных формулировок, а по существу, в соответствии с той прогрессивной ролью, которую она играла и играет в развитии материалистического языкознания. В истории отечественного и зарубежного языкознания Н.Я. Марр является наиболее прогрессивным ученым. Его теория является пока что лучшим, что́ дало развитие науки в этой области знания, и поэтому всякая попытка свести значение Н.Я. Марра на-нет объективно задерживает поступательный ход науки.

 

II.

 

В чем же сущность лингвистических воззрений Н.Я. Марра, которую проф. Чикобава или замалчивает, или излагает в ложном освещении?

Кардинальным вопросом всякой философии, как об этом писал еще Энгельс, является вопрос об отношении мышления к бытию. Как известно, в соответствии с этим философы разделились на два больших лагеря – лагерь материализма и лагерь идеализма. Эта же проблема является основной и для языкознания. Именно в связи с этим Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» говорят: «...ни мысль, ни язык не образуют сами по себе особого царства, ...они суть только проявления действительной жизни»[77].

Н.Я. Марр был первым лингвистом, полностью осознавшим это положение марксизма-ленинизма и применившим его к исследованию лингвистического материала. Во всех работах, – как по общим, так и по частным вопросам, в исследовании явлений лексики и грамматики, – Н.Я. Марр неустанно конкретизировал это положение. Это оказалось возможным лишь потому, что он рассматривал язык не как чистую форму, не как голую технику, а как практическое «действительное сознание», «непосредственную действительность мысли»[78].

В этой связи Н.Я. Марр подчеркивал, что язык есть не только звучание, но и содержание, но и мышление. Проблему языка и мышления он считал важнейшей проблемой языкознания. Практическим выводом из этого теоретического положения явилось особое внимание к изучению лексики и синтаксиса, т.е. тех сторон языка, в которых наиболее непосредственно выявляется его содержание.

Четко отграничивая содержание и технику речи, Н.Я. Марр резко подчеркивает социальную обусловленность языка. Постановку проблемы о надстроечном характере языка проф. Чикобава ставит в особую заслугу Н.Я. Марру. Однако, по его мнению, Н.Я. Марр неправильно разрешал эту проблему. Совершенно несовместимым с марксизмом считает проф. Чикобава учение Н.Я. Марра о классовости языка.

В действительности несовместимыми с марксизмом являются взгляды самого проф. Чикобава. Утверждая неклассовый характер языка, он пытается свести на-нет марксистско-ленинское учение о языке, как об общественной надстройке. Здесь точка зрения проф. Чикобава противоречит четким высказываниям Маркса и Энгельса по этому вопросу.

Разоблачая классовый характер, лицемерие и лживость буржуазной терминологии, Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» писали:

«Буржуа может без труда доказать на основании своего языка тождество меркантильных и индивидуальных, или даже общечеловеческих, отношений, ибо самый этот язык есть продукт буржуазии, и поэтому как в действительности, так и в языке отношения купли-продажи сделались основой всех других отношений»[79].

Еще более ярко об отражении в языке общественной идеологии и классовых противоречий говорит Энгельс в своей работе «Положение рабочего класса в Англии». Указывая, что «позорное рабство, в котором деньги держат буржуа, ...наложило свой отпечаток даже на язык», что «дух торгашества проникает весь язык», Энгельс подчеркивал: «...нет ничего удивительного, что английский рабочий класс с течением времени стал совсем другим народом, чем английская буржуазия... Рабочие говорят на другом диалекте, имеют другие идеи и представления, другие нравы и нравственные принципы, другую религию и политику, чем буржуазия»[80].

Утверждая внеклассовый характер национальных языков, проф. Чикобава игнорирует ленинское указание о двух нациях в каждой современной нации, о двух культурах в каждой национальной культуре в условиях буржуазного строя и сталинское учение о классовом характере буржуазных наций. Если, как говорит товарищ Сталин, «буржуазия и ее националистические партии были и остаются в этот период главной руководящей силой таких наций»[81], – то это не может не найти своего отражения в языке.

Можно привести многочисленные факты, показывающие неправоту проф. Чикобава. Поль Лафарг в своей известной работе «Французский язык до и после революции», в подзаголовке которой не случайно поставлены слова: «Очерки по истории происхождения современной буржуазии», – дает очень четкую картину отражения классовой борьбы во французском языке, начиная с эпохи средних веков.

В разных исторических условиях классовые различия в языке отражаются различным образом. В средневековой Англии эксплуататоры-феодалы в течение столетий говорили на французском языке, в то время как эксплуатируемый народ пользовался англо-саксонскими диалектами. А разве в феодальной Германии рыцарская поэзия не отражала сословного рыцарского языка? Наконец, если взять историю развития русского языка, то разве не классовые противоречия определяли различие в языке дворянства, разночинно-демократической интеллигенции и крестьянства в XIX веке и т.д.?

С пониманием языка, как надстроечной категории, неразрывно связано положение Н.Я. Марра о единстве языкотворческого (глоттогонического) процесса. Это единство Н.Я. Марр понимал прежде всего как отражение в языке единства исторического процесса:

«Язык есть орудие общения, возникшее в трудовом процессе, точнее – в процессе творчества человеческой культуры, т.е. хозяйства, общественности и мировоззрения... Язык отразил в себе все пути и все ступени развития материальной и надстроечной культуры, усовершенствования орудий ее производства и все изгибы связанного с таким материально возникшим прогрессом общественного мышления...»[82].

Таким образом, единство развития языков Н.Я. Марр понимает не так, как это изображает проф. Чикобава, а как единство закономерностей, своеобразно преломляющихся в каждом отдельном языке. Это единство закономерностей может проявляться как в значении слова, так и в грамматическом строе. Например, русское слово город, обозначающее, собственно, огороженное место, имеет свои параллели, скажем, в английском тоунгород, связанном по корню с немецким цаунзабор. С другой стороны, процесс развития частей речи в языках, не имеющих никакой исторической связи между собою, обнаруживает очень часто сходные черты, – например, в происхождении имен прилагательных от существительных.

Устанавливая подобного рода общие закономерности в развитии языков, Н.Я. Марр отнюдь не отрицал необходимости изучения истории отдельных языков и специфики их развития. К этому следует добавить, что положение о единстве развития языков отнюдь не снимает вопроса о существовании определенных языковых группировок – так называемых «семей языков».

Между тем проф. Чикобава, извращая и обедняя теорию Н.Я. Марра, неправильно утверждает, что основой учения о единстве языкотворческого процесса и других важнейших положений марровской теории является гипотеза о четырех первичных лингвистических элементах.

По вопросу о четырех элементах нужно сказать следующее. В плане проблемы происхождения языка гипотеза о первичных звукосмысловых комплексах была выдвинута Н.Я. Марром вполне закономерно. Еще Энгельс в свое время писал: «...формировавшиеся люди пришли к тому, что у них явилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научались произносить один членораздельный звук за другим»[83].

Таким образом, на ранних ступенях развития человека сама его физическая организация ограничивала и в известной степени определяла характер звучания первобытной речи. Однако с тех пор прошло слишком много времени, и качество звуков, произносимых человеком, резко изменилось.

Другое дело – реальный состав первичных лингвистических элементов и их число. Следует отметить, что Н.Я. Марр всегда подчеркивал, что человеческая речь начиналась не с отдельных звуков, а со значимых комплексов. Это с самого начала определяло качественное отличие звуковой стороны человеческой речи от криков животных.

Другая сторона вопроса – применение анализа по четырем элементам в лингвистических исследованиях. Ведь после смерти Н.Я. Марра никто из советских языковедов не применял техники элементного анализа. Более того, академик И. Мещанинов неоднократно указывал на то, что анализ слов современной речи по четырем элементам ничего не дает. Однако нельзя забывать, что палеонтологические исследования Н.Я. Марра, основанные на элементном анализе, вскрыли такие неоспоримые семантические закономерности, как функциональная семантика слова. Следовательно, принцип анализа по элементам нельзя просто выбросить из науки, хотя бы потому, что фонетические соответствия, которые при этом выявляются, не более сомнительны, чем те фонетические законы традиционной сравнительной фонетики, за которые так ратует проф. Чикобава.

С вопросом о единстве языкотворческого процесса теснейшим образом связана стадиальность языка. Проф. Чикобава правильно обращает внимание на то, что эта проблема только поставлена Н.Я. Марром, но не разрешена. Наиболее важным теоретическим моментом в этой проблеме является, однако, не желание Н.Я. Марра определить, – как это утверждает проф. Чикобава, – какой язык лучше, какой – хуже, а постановка вопроса о двух формах развития языка – эволюционной и революционной. Если язык обусловлен в своем развитии развитием общества, то он не может не испытывать качественных (стадиальных) изменений. В этом именно суть теории стадиальности Н.Я. Марра.

Между тем проф. Чикобава старается доказать, что Н.Я. Марр принижал отдельные языки, – например, китайский, – которые якобы застыли на определенной ступени развития. В действительности, у Н.Я. Марра речь идет только о том, что одни языки являются более древними, а другие более новыми по происхождению. Развития языков Н.Я. Марр отнюдь не отрицал. Проф. Чикобава не сможет доказать, что Н.Я. Марр, который всю свою жизнь посвятил борьбе с расовыми концепциями буржуазной науки и восставал против «индоевропейского чванства», отказывал какому-нибудь языку в способности развиваться. Это противоречит не только духу, но и букве учения Н.Я. Марра.

Неправильно было бы думать, что теория Н.Я. Марра сводится лишь к декларативным заявлениям о необходимости применять к языку ведущие идеи диалектического и исторического материализма. Работы Н.Я. Марра и его последователей по отдельным проблемам и языкам представляют собою огромный конкретный вклад в науку. Н.Я. Марр заново разработал раздел семасиологии в науке о языке. Ценнейшим вкладом в науку явились фундаментальные исследования Н.Я. Марра, И.И. Мещанинова и других по вопросам синтаксиса. Большим завоеванием советского языкознания является теория происхождения частей речи, выдвинутая и разработанная Н.Я. Марром и И.И. Мещаниновым. Нельзя не упомянуть также о десятках исследований по языкам народов Советского Союза, по германским, китайскому и другим языкам, – исследований, в которых нашли конкретную реализацию идеи Н.Я. Марра.

Все сказанное выше, конечно, не означает, что в теории Н.Я. Марра нет ошибочных и спорных положений. К таким положениям относятся: постановка проблемы происхождения языка из труд-магического действия; указание на роль магов в развитии звуковой речи; спорность схемы развития мышления (космическое или тотемическое, технологическое и т.д.), оценку которой должны дать философы; некоторое упрощение постановки вопроса о соотношении языка и общества и в связи с этим элементы механицизма. Но из этого отнюдь не следует вывод, который делает проф. Чикобава, что теорию Н.Я. Марра надо отбросить. Речь должна идти о другом. Советским языковедам нужно дальше двигать дело материалистического языкознания, исходя из марксистско-ленинского мировоззрения, углубляя сильные стороны теории Н.Я. Марра, разрабатывая вопросы, не поставленные или только намеченные в этой теории, но в то же время преодолевая слабые ее стороны и неправильные положения.

 

III.

 

Какой же выход предлагает проф. Чикобава из того неудовлетворительного состояния, в котором находится сейчас советское языкознание?

Рецепт проф. Чикобава довольно прост и, надо сказать, не нов: необходимо восстановить в правах традиционное, так называемое сравнительное языкознание с его теорией праязыка и сравнительно-историческим методом, признать эти основы традиционной науки марксистскими. Хотя проф. Чикобава не употребляет термин «праязык», ставший столь одиозным в нашей науке, но что же другое может обозначать его «общее происхождение родственных языков», «общий исходный материал языковых семейств» и т.д.? Между тем надо прямо сказать (оставляя пока в стороне политическую подоплеку теории праязыка), что подобные схемы развития языков в корне противоречат не только всем данным советского языкознания, добытым за последние 20 – 30 лет, но и тем данным, которыми располагают археология, этнография и историческая наука в целом.

Что такое, скажем, индоевропейский праязык, о котором говорит между строк проф. Чикобава?

Проф. Чикобава кажется убедительным сравнение таких слов, как русское три, латинское трэс и т.п., для установления общности индоевропейских языков. Но ведь ему отлично известно, что таких общих для большинства индоевропейских языков корней очень немного, что они образуют лишь весьма тонкий поверхностный слой. Глава буржуазного сравнительного языкознания А. Мейе рассматривает индоевропейский праязык, как язык древнего народа, обладавшего наряду с единством языка общностью культуры, физического и духовного склада в далекие доисторические времена. Насколько антиисторичны подобные представления, видно, например, из того, что такой засвидетельствованный индоевропейский язык, как хеттский, существовал уже за полторы тысячи лет до новой эры. Праязыковое состояние индоевропейских языков надо, очевидно, отодвигать в какие-то еще более древние времена. Такое представление об этническом единстве в столь отдаленную эпоху противоречит характеристике древнего общества, даваемой историческим материализмом, который учит нас, что для того времени в развитии человеческого общества характерны дробность и неустойчивость этнических единиц. Работы советских историков (например, Третьякова) по истории восточных славян и других народов отчетливо показывают, каким сложным является процесс образования племен и народов, какую огромную роль при этом играет скрещение, которое проф. Чикобава признает лишь частным случаем языкотворчества. Процессы образования и развития языков в доклассовом обществе, очевидно, должны были идти параллельно с процессом этногенеза и отражать его.

С другой стороны, праязыковая схема развития языков несовместима с учением товарища Сталина о сложении современных буржуазных наций в результате смешения самых разнообразных этнических элементов.

«Теория» праязыка не может быть принята советским языкознанием как концепция, которая находится в явном противоречии с единственно верной схемой исторического развития – схемой марксизма-ленинизма.

Советское языкознание не может вернуться и к сравнительно-историческому методу. Н.Я. Марр недаром называл этот метод простецким. Этот метод неразрывно связан с праязыковыми схемами и неспособен раскрыть всю сложность языковых схождений и расхождений в их социальной обусловленности. Времена Боппа, Гримма и Востокова в науке прошли, и нам незачем к ним возвращаться. Кроме того, проф. Чикобава забывает, что Маркс и Энгельс, отдавая должное в 50 – 70-х годах прошлого столетия достижениям сравнительно-исторического языкознания, вместе с тем не раз указывали на ограниченность его представителей. Наиболее ярким свидетельством этого является работа Энгельса «Франкский период», где Энгельс решительно восстает против традиционной классификации немецких диалектов, построенной на основе сравнительно-исторического метода и компаративистской схемы развития языка.

Путь дальнейшего развития советского языкознания, намеченный проф. Чикобава, не может нас удовлетворить. Нам представляется несомненным, что и дальнейшее развитие советского материалистического языкознания на основе марксизма-ленинизма возможно лишь с учетом всего положительного, что имеется в работах Н.Я. Марра.

Однако условием успешного продвижения вперед является преодоление слабых и ошибочных сторон теории этого выдающегося советского языковеда. Самое главное сейчас заключается в том, чтобы работа шла на основе анализа большого конкретного материала, а не в плане общих схоластических рассуждений. Конкретные исследования современных языков и их истории в связи с историей народов, говорящих на этих языках, постановка проблем образования языков и диалектов в конкретно-историческом плане помогут советским лингвистам вывести науку из того неудовлетворительного состояния, в котором она сейчас находится. Советским языковедам надо смелее ставить проблемы и не бояться выдвигать дискуссионные положения, даже если они противоречат точке зрения признанных авторитетов в этой области знания.

 

[74] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 267.

[75] Н.Я. Марр. К истории Кавказа по данным языка. Тифлис, 1933 г., стр. 12.

[76] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме. Баку, 1932 г., стр. 39.

[77] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. IV, стр. 435.

[78] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. IV, стр. 20, 434.

[79] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. IV, стр. 210.

[80] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. III, стр. 554 и 415.

[81] И.В. Сталин. Сочинения, т. 11, стр. 338.

[82] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 127.

[83] К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения, 1948 г., т. II, стр. 73.

 

— — —

 


Б. Серебренников
Кандидат филологических наук

Московский государственный университет

 

ОБ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРИЕМАХ Н. Я. МАРРА

В лингвистической теории академика Н.Я. Марра можно различить три составных части: 1) декларативное признание основополагающего значения принципов марксизма для научного советского языкознания, 2) дальнейшее развитие и конкретизация этих принципов самим Н.Я. Марром и 3) приемы исследования, органически вытекающие из определенных отправных теоретических утверждений.

Что касается первой составной части его учения, то она, естественно, не может быть объектом критики. Особый интерес представляет та часть работ Н.Я. Марра, где на огромном материале десятков разносистемных языков он стремится обосновать свои теоретические построения. Эти работы интересны тем, что они позволяют судить, насколько верно и глубоко поняты Н.Я. Марром основные черты марксистского диалектического метода, насколько правильны его приемы научного исследования.

Сам Н.Я. Марр в статье «Маркс и проблемы языка» характеризовал свой метод следующим образом: «Маркс и Энгельс и тогда дали, создали единственный исторический метод, вне которого нет возможности произвести состоятельное историческое исследование. Они вскрыли в истории языка такие смены, такие ступени развития языка и общества, какие тогда казались невероятными, да сами Маркс и Энгельс не досказывали до конца или делали оговорки, а новое учение полностью с избытком оправдывает эти смены, раскопав в самом языке пласты различных смен, именуемых нами стадиями, и продолжает еще более углубленно оправдывать все положения Маркса уточнением этих стадий, создав соответственную новую технику анализа речи, палеонтологию, вскрывающую по стадиям эпохи ступени развития языка и языков, независимо от национальности и рас, независимо от того, язык восточный или западный, азиатский или европейский и т.д. и т.п.»[84].

Поставив перед собой такую большую задачу, Н.Я. Марр, как всякий серьезный ученый, естественно, нуждался в фактах, которые должны были создать незыблемую основу для его теоретических построений.

Но установление фактов, в свою очередь, требовало метода научного исследования, конкретных приемов исследования, вытекающих из природы самого метода.

Поскольку марксизм немыслим без диалектического метода, то мы с полным правом должны ожидать, что Н.Я. Марр тщательным образом будет исследовать многочисленные связи того или иного языкового явления с другими языковыми явлениями, используя все возможные прямые и косвенные данные истории, лингвистики, этнографии и археологии, мы вправе ожидать, что он будет изучать каждое языковое явление в его движении и развитии, прослеживая детальнейшим образом те, нередко едва уловимые, количественные изменения, ведущие к революционным сменам языковой системы, а также определять те противоречия, которые сопутствовали его развитию.

Однако непосредственное знакомство с языковедческими работами Н.Я. Марра заставляет нас во многих случаях разочароваться.

Широкий размах научно-исследовательской мысли Марра в подавляющем большинстве случаев оказывается скованным железным обручем весьма немногочисленных основополагающих теоретических положений, в угоду которым, как в Прокрустово ложе, втискивается огромный языковой материал.

Попробуем несколько более детально ознакомиться с этими отправными теоретическими положениями. Первое положение – все богатство языковой человеческой речи восходит к первоначальным четырем элементам.

Что же представляют эти четыре элемента?

Сам Н.Я. Марр говорит по этому поводу следующее в работе «Общий курс учения об языке»:

«Четыре элемента, возникшие вместе с другими искусствами в эволюции трудового процесса, представлявшего собой магию, не имели первоначально и долго не могли иметь никакого словарного значения, ибо звуковых слов еще не было, как не было звуковой речи. Значение трудового процесса, магии, в отношении названных элементов сводится к факту выработки названных элементов, разумеется, не в наличном произношении отобранных нами разновидностей SAL, BER, YON, ROШ, расчленяемом как эти четыре разновидности, а в некоем, имеющем быть установленным для каждой из них, цельном, комплексном произношении, подлинно архетипном...»[85].

Эта цитата говорит о том, что истинная фонетическая природа четырех элементов для самого Н.Я. Марра была абсолютно неизвестна, поскольку реальное произношение их нуждалось в выяснении.

Не зная ничего о природе этих элементов, Н.Я. Марр, между тем, утверждает, что четыре элемента первоначально были присущи любой человеческой группировке и были изначально совместны.

Таким образом, теория о четырех элементах с самого начала строится буквально в воздухе.

Что же способствовало обязательному наличию этих первоначальных четырех элементов в любой человеческой группировке?

Вопрос этот разрешается Н.Я. Марром сравнительно просто. Звуковой человеческой речи первоначально предшествует кинетическая речь или речь жестов, а звуковая речь возникла значительно позже. Вслед за Энгельсом Н.Я. Марр утверждал, что звуковая речь возникла в труде. Однако Н.Я. Марр в трудовую теорию Энгельса вносит корректив, состоящий в том, что труд первоначально не был просто трудом, а всегда сопровождался магическим действием, или, как выражается Н.Я. Марр, он был труд-магическим действием.

Как видно из объяснения самого Н.Я. Марра, эти искомые четыре элемента представляли выкрики. «Технически эти вначале элементы трудового процесса, магического действа, – утверждает он, – мы представляем выкриками, развивавшими своей повторяемостью голосовые связки и вообще органы произношения»[86].

Но откуда же взялось это магическое число четыре? Из дальнейших объяснений Н.Я. Марра мы узнаем, что число четыре определялось характером магического действия: «Количество же элементов, т.е. четырехэлементность магической предпосылки звуковой речи, таким образом, можно разъяснять прежде всего в технике магического действа, и в этом смысле требуется внимание к роли числа в неразлучных соучастниках-элементах одного и того же магического действа, пляске и пении с музыкой, в общем – прообразе эпоса»[87].

Таким образом, четыре элемента – это четыре первоначальных выкрика, сопровождавшие элементы труд-магического действия, которые обязательно существовали вместе и были присущи любой человеческой группировке.

Как же шло в дальнейшем развитие звуковой речи?

Четыре элемента, первоначально служившие орудием обращения к магической силе, обратились в слова с конкретным значением. Значение одних и тех же элементов разнообразилось в зависимости от различия территориальных условий и типа хозяйства. Языки скрещивались, и из одноэлементных слов возникали двухэлементные слова. Огромное значение Н.Я. Марр придавал языковому скрещению. Отсюда вытекает второе теоретическое утверждение Н.Я. Марра – все языки скрещены.

Элементы могли увеличиваться также путем образования от одного элемента целого ряда разновидностей, или дериватов. Здесь удивительно то, что Н.Я. Марр приводит целую таблицу этих разновидностей, хотя первоначальное произношение элементов для Н.Я. Марра оставалось невыясненным.

Нужно заметить, что положение о первоначальных четырех элементах речи служило для Н.Я. Марра только отправным пунктом его гипотезы. Весь элементный анализ фактически строится на этой таблице разновидностей.

Положения о первоначальных четырех элементах, присущих всем языкам мира, и о скрещенности всех языков давали возможность Н.Я. Марру сравнивать между собой слова самых различных языков, независимо от их системы и географического положения.

Но то, что порочно в самом начале, не может не привести к еще большей порочности в дальнейшем.

Отсутствие почвы у теории четырех элементов ставило под сомнение правильность самих разновидностей элементов, что чрезвычайно обесценивало добытые в результате оперирования ими результаты. Как можно говорить о том, что элемент А дает разновидности зал, шор, шур, тал и т.д., если неизвестно, что вообще представляет элемент А?

Но главная опасность состояла не в этом. Н.Я. Марр исходил только из сравнения того, что созвучно в данный момент в различных языках, совершенно попирая реальную историю каждого конкретного языка в отдельности. Академик Н.Я. Марр, очевидно, забыл, что каждое слово современных языков по своей внешней форме представляет верхний ярус, покоящийся на других исторически пережитых ярусах, часто по своему внешнему облику резко отличающихся от позднего состояния. То, что сходно сейчас, могло быть несходным в древности.

К чему ведет такое пренебрежение историей слова, можно убедиться на следующих примерах. В статье «Язык» Н.Я. Марр находит общий элемент «бор» в русском слове бор и латинском арбордерево. Но Н.Я. Марр, бездоказательно рассматривая установленную историю слов, как сплошной вымысел индоевропеистов, очевидно, не учел, что латинское арбор некогда звучало как арбос, о чем явно свидетельствует характер основы на «с», которое под влиянием ротацизма интервокального «с» в косвенных падежах получило в именительном падеже окончание «р». Стало быть, здесь уже элемент «бос», а не «бор». Установленные точные звуковые соответствия позволяют связать «арбор» с основой древнеиндийского глагола «ардхами» со значением расти, преуспевать, на основании соответствия дхб (ср. латинское вербумслово, литовское вардасимя или немецкое вортслово). Таким образом, сопоставляемый элемент бор получает более древнюю форму дхос.

Желая доказать, что название желудя могло переноситься по родству функции как предмет потребления на название хлеба, Н.Я. Марр сопоставляет греческое слово «баланос» – желудь и латинское «панис» – хлеб, возводя их к первоначальному «палан». Но Н.Я. Марр пренебрегает тем, что греческое «баланос» имеет точное фонетическое соответствие с соответствующим по значению латинским словом «гланс» (основа «гланд») и русским желудь (др. гелондь). Следовательно, греческое «б» исторически развилось из задненёбного лабиализованного «г», а латинское панис некогда имело форму пастнис (ср. его уменьшительную форму – пастиллумхлебец, лепешка). Таким образом, при историческом анализе этих слов они оказываются абсолютно несовместимыми.

В статье «Готтентоты-средиземноморцы» Н.Я. Марр доказывает общность элементного состава таких слов, как чувашское «пусь» – голова, баскское «буру» – голова и латинское «и-псе» – сам. Но знал ли Н.Я. Марр, что элемент «се» в латинском «ипсе» представляет древнюю местоименную основу «со», а «п» представляет другую местоименную основу. Следовательно, то, что в чувашском языке представляется одноэлементным, в латинском языке отнюдь не одноэлементно. Кроме того, чувашское «п» в слове «пусь», очевидно, развилось из древнего «б» (ср. татарское «баш» – голова), подвергшись оглушению в начале слова в результате влияния финских языков.

В той же статье Н.Я. Марр на стр. 116 чувашское слово «йывысь» – дерево считает двойником латинского «арбор» – дерево, тогда как чувашское «в» в положении между гласными исторически развивалось из задненёбного «г» (ср. татарское «агач» – дерево), а латинское «б» из дх.

В статье «Готтентоты-средиземноморцы» Н.Я. Марр устанавливает общий элемент «тан» в грузинском глаголе «и-тан-с» – переносит и латинским «тангере» – касаться[88]. Но Н.Я. Марр упускает из виду, что то, что кажется одноэлементным в грузинском, отнюдь не одноэлементно в латинском, так как «н» в «тангере» представляет инфикс (вставку), то есть формант (значимый элемент), в древности слово с самостоятельным значением (ср. перфект «тетиги» – я коснулся, супин тактум из тагтум).

В статье «Язык»[89] Н.Я. Марр устанавливает родство между немецким словом химмельнебо и русским «земля», разлагая их на два элемента хи-мель и зе-мель. Из исторической грамматики русского языка известно, что никакого элемента «мель» в слове «земля» не могло быть, так как «л» возникло позднее и не принадлежало вначале к корню.

Подобных примеров недопустимого пренебрежения историей отдельных конкретных языков можно найти в лингвистических работах Н.Я. Марра немалое количество.

Они наглядно свидетельствуют о том, что Н.Я. Марр фактически подменял изучение действительной истории слов насильственным притягиванием их к гипотетически устанавливаемым разновидностям элементов, исходные формы которых были для самого Н.Я. Марра вещью в себе. Эквилибристика элементами вне времени и пространства фактически вела Н.Я. Марра к вопиющему антиисторизму, к отрицанию диалектики, души марксизма. В элементном анализе Н.Я. Марра по существу нет никакой истории. Следовательно, такой подход к изучению языковых явлений должен быть отброшен советским языкознанием, как явно вредный и ничего общего с марксизмом не имеющий.

Но тут защитники анализа по четырем элементам сразу же возразят, что ему противопоставляется якобы похороненный ими сравнительный метод. Может быть, это звучит парадоксально, но сравнительный метод гораздо более пригоден для доказательства марксистской идеи развития, чем пресловутый марровский анализ по четырем элементам. Если мы сравниваем латинское слово ангулюсугол, польское – венгелугол, и русское – угол, то в данном случае мы получаем далеко не совершенную, но все же действительную картину реального изменения этого слова, различные ступени которого документально засвидетельствованы в различных языках.

Ряд ангулюсвенгелугол есть отражение момента реального изменения и развития, подобно тому, как снимок мчащегося экспресса есть фиксирование момента его действительного движения. В то же время марровский ряд сопоставлений, как, например, о-гонь, конь, кон-ура, армянское – кинженщина, русское о-кун-ать (см. «К семантической палеонтологии в языках неяфетических систем»[90]), рассчитанных на доказательство последовательного развития значения одного элемента кон, представляет вымученную абстрактную схему перевоплощения элемента, придуманную самим Н.Я. Марром.

Эта схема не отражает реальной жизни. Следовательно, она не имеет ничего общего с марксизмом, ибо марксизм опирается на жизнь, вечно меняющуюся и развивающуюся.

Некоторые утверждают, что рациональное зерно теории о четырех элементах состоит в том, что первоначально число звукосочетаний было несравненно меньшим, чем в современных языках.

Весьма вероятно, что их было гораздо меньше, но это не дает повода утверждать, что они были во всех языках изначально одинаковы. Помимо того, их первоначальный облик и значение на протяжении десятков тысячелетий могли измениться такое бесчисленное число раз, что всякие поиски их были бы равносильны поискам нескольких капель в море.

Другие пытаются представить дело таким образом, что анализ по четырем элементам представляет сущий пустяк, нечто вроде совершенно безобидной гипотезы, которую следует лишь немного уточнить и подправить. При этом приводится длинный перечень заслуг Н.Я. Марра, как, например, установление социальной значимости формы, признание стадиального развития языка, зависимость изменения в языке от изменения материального базиса и т.д.

Однако вопрос здесь не в этом. Никто этих заслуг у Марра не отнимает и не оспаривает. Весь вопрос состоит в том, как эти положения доказываются Н.Я. Марром на материалах конкретных языков, насколько правильно они доказываются и помогают ли эти доказательства практикам при выполнении тех задач, которые перед ними поставили партия и советское правительство.

Если главным орудием для доказательства праязыковой гипотезы в руках индоевропеистов является сравнительный метод, то таким орудием для доказательства марксистских положений у Марра является анализ по четырем элементам. Уберите сравнительный метод, и вся громоздкая система индоевропеистики окажется повисшей в воздухе. Уберите у Марра четырехэлементный анализ, и вы получите декларативные заявления без доказательств.

Поэтому вопрос о четырех элементах приобретает особое политическое значение. Если он абсолютно правилен, то это означает, что то или иное положение, выдвигаемое Н.Я. Марром, оправдывается, если он неправилен, то все остается провозглашенным, но недоказанным.

Более того, неправильный метод доказательства льет воду на мельницу врагов марксизма, которые считают марксистские положения вообще недоказуемыми. Так что это далеко не пустяк, как думают некоторые товарищи.

Четыре элемента – это тот же праязык. Об этом весьма недвусмысленно заявлял и сам Н.Я. Марр в статье «Яфетидология в Ленинградском государственном университете»:

«Вообще, если говорить о праязыке, первичном состоянии звуковой речи, то это была речь узкого охвата определенной профессии, магическая речь...»[91].

Если звуковая речь, бывшая первоначально достоянием магов, развивалась из первоначально одинаковых четырех элементов, то аналогия между праязыком и четырьмя элементами здесь полная.

Что касается второго утверждения Н.Я. Марра о скрещенности всех языков мира, то всеобщая скрещенность языков Н.Я. Марром явно преувеличена. Языки действительно скрещивались, но скрещивались благодаря контакту на определенных географических территориях. Там, где не было непосредственного контакта, возможность скрещения была фактически исключена.

Товарищ Сталин в своей замечательной работе «О диалектическом и историческом материализме» говорит: «...наука об истории общества, несмотря на всю сложность явлений общественной жизни, может стать такой же точной наукой, как, скажем, биология, способной использовать законы развития общества для практического применения»[92].

Совершенно очевидно, что советская языковая наука, если она, согласно академику Марру, будет априорно утверждать о всеобщей скрещенности языков и сопоставлять мордовское «лишь-ме» – лошадь с китайским «ма» – лошадь, она окажется в положении гадальщицы на картах и никогда не может стать точной наукой.

Только использование всей совокупности данных конкретной истории, археологии, лингвистики и антропологии может решить вопрос о наличии действительного скрещения между языками.

Было бы ошибочно думать, что на этих теоретических утверждениях основаны все исследования Н.Я. Марра.

Третьим утверждением является восстанавливаемая им последовательность стадий развития человеческого мышления.

В докладе «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык»[93] Н.Я. Марр выделяет три стадии развития человеческого мышления: 1) тотемическая, 2) космическая и 3) технологическая.

Первая ступень, или тотемизм, приурочивается Марром к периоду первобытного коммунизма (см. «Сдвиги в технике языка и мышления»[94]).

Эта ступень характеризуется образным представлением о тотемах, или таинственных магических силах, в образах которых выступали производительные силы коллективного труда, и соответствует периоду дологического мышления и кинетической речи.

В другой работе «Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком» Н.Я. Марр характеризует дологическое мышление следующим образом:

«...люди мыслили мифологически, мыслили так называемым "дологическим" мышлением, собственно они еще не "мыслили", а мифологически воспринимали...»[95].

Обратимся к работам Владимира Ильича Ленина и рассмотрим, как он характеризует процесс человеческого познания. Ленин говорил:

«Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (= понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни; мало того: возможность превращения (и притом незаметного, несознаваемого человеком превращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (в последнем счете = бога)»[96].

Если великий корифей науки, марксист В.И. Ленин утверждал, что в процессе познания есть только возможность отлета фантазии от действительности, то Н.Я. Марр, «поправляя» Ленина, создал особую тотемическую стадию мышления, представляющую абсолютный отлет фантазии от действительности.

Совершенно ясно, что отправной пункт этой марровской схемы ничего общего не имеет с марксизмом.

Гипотеза о первоначальных четырех элементах органически вытекала из гипотезы о существовании тотемической стадии мышления. Ведь элементы, по Марру, были орудием обращения к тотему.

Если мы, следуя Ленину, отрицаем возможность существования тотемической стадии мышления, то, следовательно, всякая почва для четырех элементов исчезает.

Космическая стадия, к которой Н.Я. Марр приурочивает возникновение звуковой речи, представляет завершение тотемизма. Появляется представление о трех стихиях – верхнем, среднем и преисподнем небе. На этой стадии производственные тотемы уступают место культовым. «...Солнце же, – говорит Н.Я. Марр в статье "Постановка учения об языке в мировом масштабе и абхазский язык", – было божеством, как и небо, по названию которого называлось и солнце, как его часть»[97].

На стадии технологической в связи с ростом производительных сил появляется название предметов и орудий труда в прямом их значении.

Надуманность и абстрактность такой схемы, абсолютно не увязанной ни с какой конкретной историей, является вполне очевидной.

Четвертым основополагающим утверждением Н.Я. Марра является теория развития значений слов, тесно увязанная с предыдущей схемой.

Звуковая речь, как уже упоминалось, по Марру начинается со стадии космического мышления. Названия верхнего, среднего и преисподнего неба переносились на сопричастные понятия, как, например, облако, луна, птица, или по закону названия части по целому, или по ассоциации образов, например – круг, время, душа и т.д. Слово, означавшее небо, переносилось также на части тела, как, например, рука, глаз, нога и т.п.; на отвлеченные понятия, такие, как совесть, вера и др. Переходя в обиход повседневной хозяйственной жизни, те же термины становятся названиями соответствующих лиц или предметов.

Таким образом, сущность семантической теории Н.Я. Марра сводится к перевоплощению первоначального названия культового тотема.

Такая схема, подкрепляемая теорией четырех элементов, открывала Н.Я. Марру новые широкие возможности для произвольных и априорных истолкований.

Небезынтересно отметить, что элементный анализ у Н.Я. Марра был теснейшим образом связан с этой схемой развития значений и подчинен ей. Рассмотрим на примерах, как Н.Я. Марр оперирует четырьмя элементами в соответствии с описанной схемой.

В статье «К семантической палеонтологии в языках неяфетических систем»[98] Н.Я. Марр производит сопоставление таких слов, как русское «конь», «око» (о-кон), «огонь», турецкое «гюн» – день, немецкое «хунд» – собака и русское «конура». Родство этих слов, по Н.Я. Марру, обусловлено, во-первых, тем, что все они содержат элемент «C», и, во-вторых, последовательное развитие таких значений весьма удобно выводится из начертанной Н.Я. Марром схемы. Слово «огонь» – это первоначальный атрибут космического термина «верхнее небо», отсюда чрезвычайно удобно выводится турецкое слово «гюн» – день, так как «день» – естественное производное «верхнего неба». Если части тела по марровской схеме были тесно связаны с космическими названиями – тотемами, то что же стоило присовокупить сюда еще слово «око», а так как первоначально домашние животные тоже были тотемами, то, естественно, ничего не мешает сюда присоединить немецкое слово «хунд» – собака. Но по закону функциональной семантики название собаки переносилось на название лошади (ср. конура). Что же теперь мешает завершить этот ряд «конем»? Такова несложная диалектика развития по Н.Я. Марру.

Также и здесь мы убеждаемся, что исследование реальных исторических связей между русским, турецким и немецким языками, исследование развития значения слов, в увязке с конкретной историей этих народов и историей их материальной культуры, фактически подменено надуманной схемой. Аргументацией служат не конкретные исторические факты, а идея потенциально возможного перевоплощения значения названий космических тотемов.

Эти четыре основные теоретические утверждения Н.Я. Марра являются квинтэссенцией всей его системы аргументации, которую он пускает в ход каждый раз, как только он пытается доказать на конкретном языковом материале какое-либо теоретическое положение как свое собственное, так и марксистское, будь то положение о стадиальном развитии языков, об увязке языка с мышлением или социальной значимости языковых форм.

В связи с этим напрашивается вопрос: можно ли вообще что-либо доказать, пользуясь этими явно негодными средствами? Каждый, кто хоть немного понимает в языке и в марксизме, скажет, что при всех ухищрениях ничего здесь доказать нельзя.

Профессор А.С. Чикобава совершенно прав, когда он говорит, что практические запросы советского языкознания не находят ответов у Марра.

Десятки тысяч работников в области языка в Советском Союзе уже убедились, что анализ по четырем элементам и абстрактные схемы развития значений слов не помогают практике.

При таком положении весьма уместно будет привести замечательные слова нашего вождя товарища Сталина, произнесенные им в ноябре 1935 года на первом Всесоюзном совещании стахановцев.

«Данные науки, – говорит товарищ Сталин, – всегда проверялись практикой, опытом. Наука, порвавшая связи с практикой, с опытом, – какая же это наука? Если бы наука была такой, какой ее изображают некоторые наши консервативные товарищи, то она давно погибла бы для человечества. Наука потому и называется наукой, что она не признает фетишей, не боится поднять руку на отживающее, старое и чутко прислушивается к голосу опыта, практики»[99].

Эти мудрые слова нашего вождя товарища Сталина не мешало бы иметь в виду некоторым нашим консервативным товарищам, успевшим превратить в фетиш грубейшие ошибки академика Н.Я. Марра и рассматривающим критику этих ошибок, как преступление против марксизма.

Если исследовательские приемы академика Н.Я. Марра не отвечают требованиям марксистского диалектического метода, то где искать выход? Этот выход состоит в применении в языковедческих исследованиях марксистско-диалектического метода, основные черты которого прекрасно изложены в гениальном произведении товарища Сталина «О диалектическом и историческом материализме».

Означает ли все вышесказанное то, что Н.Я. Марр должен быть совершенно отброшен и советское языкознание должно строиться совершенно заново?

Думается, что такой вывод был бы неверным.

Правильным будет такое решение вопроса, когда советские языковеды произведут пересмотр лингвистической теории Н.Я. Марра с целью выявления в ней всего ценного и плодотворного и отбросят все явно ошибочные положения и прежде всего вышеизложенные четыре основополагающие теоретические утверждения. Мы должны развивать далее прогрессивную сторону учения Н.Я. Марра, пользуясь в своих исследованиях марксистским диалектическим методом.

 

 

— — —

[84] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 455.

[85] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 89.

[86] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 94.

[87] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 94.

[88] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. IV, стр. 120.

[89] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 134.

[90] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 285.

[91] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 259.

[92] История ВКП(б). Краткий курс, стр. 109.

[93] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. V, ст. 495.

[94] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 441.

[95] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 400.

[96] В.И. Ленин. Философские тетради, 1947 г., стр. 308.

[97] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. IV, стр. 61.

[98] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 272 – 273.

[99] И.В. Сталин. Вопросы ленинизма, 11 изд., стр. 502.

 


 

 

Проф. Г. Санжеев

Московский институт востоковедения

 

 

ЛИБО ВПЕРЕД, ЛИБО НАЗАД

 

 

1. Причины застоя в развитии советского языкознания

 

Редакция газеты «Правда» вполне своевременно организовала свободную дискуссию, «чтобы путем критики и самокритики преодолеть застой в развитии советского языкознания и дать правильное направление дальнейшей научной работе в этой области».

А застой, в состоянии которого оказалось наше языкознание, действительно имеет место. Сказанное можно подтвердить хотя бы одним небольшим, но характерным фактом. В ноябре 1949 г. Институт языка и мышления им. акад. Н.Я. Марра Академии наук СССР организовал совещание языковедов с участием представителей научных учреждений ряда союзных республик и областей. И вот с повестки дня совещания неожиданно для многих были сняты некоторые теоретические доклады (о стадиальности в развитии языка, о содержании и форме в языке), ибо мы, языковеды, оказались не в состоянии обеспечить подготовку этих докладов на должном научном уровне.

Далее: мы говорим о стадиальном развитии языков, а какие стадии существуют, не знаем. Мы говорим о классовых языках, но как они соотносятся с этническими и национальными языками, не знаем и не имеем до сих пор ни одной работы, в которой была бы показана природа того или иного классового языка или доказана правомерность речи о таковом. Мы говорим о палеонтологическом методе с помощью четырех элементов Марра, но, кроме самого Н.Я. Марра, никто особенно серьезно этими элементами не пользовался и не пользуется (безграмотные упражнения некоторых «лингвистов» в счет, конечно, не идут). И т.д. и т.п. Все это привело к застою в развитии советского языкознания. Этим объясняется, почему у нас индоевропеисты часто чувствуют себя вольготно, а мы, ученики и последователи акад. Марра, находимся в состоянии полной растерянности.

Основная и главная причина этого застоя заключается в том, что среди нас, языковедов, отсутствует какая бы то ни было критика и самокритика. Те «дискуссии», которые происходили за последние годы в связи с известными решениями партии по идеологическим вопросам и выступлениями в нашей печати, либо носили слишком общий характер, либо сводились к «разбору» каких-нибудь ошибок отдельных языковедов. Языковед, ошибки которого подвергались «разбору» (берем это слово в кавычки потому, что участники «дискуссий» лишь повторяли своими словами уже сказанное в печати, не внося от себя ничего существенно нового), иногда уходил с собраний неудовлетворенный.

Это происходило потому, что критикуемый не всегда получал товарищескую помощь и указания со стороны критикующих, как же надо вести дальнейшее исследование соответствующих языковедных проблем. На этих «дискуссиях» по существу не обсуждались и даже не ставились основные проблемы языкознания, острые же вопросы обходились.

Короче говоря, эти «дискуссии» проводились чаще всего ради формы и с тем, чтобы все оставалось по-старому до какого-нибудь очередного и справедливого выступления в печати: не появится где-нибудь статья, значит нет дискуссии и все в «порядке»!

Характерно, что в Академии наук СССР за период 1940 – 1950 гг. не было ни одного собрания, ни одной дискуссии, на которых обсуждались бы проблемы сравнительно-исторической грамматики. И это несмотря на то, что работники Академии наук СССР именно в эти годы были почти целиком заняты составлением сравнительных грамматик ряда языков, пока, наконец, в апреле 1950 г. без какой бы то ни было широкой или даже узкой дискуссии и конкретного обсуждения проделанной большим коллективом работы Президиум Академии наук СССР не «признал», что сама постановка этой работы является порочной!

Таким образом, выходит, что советские языковеды не должны заниматься исследованиями в области схождений и расхождений между родственными языками, ограничиваясь лишь общим отрицанием пресловутого праязыка. Это значит, что мы в области сравнительного языкознания, значение которого высоко оценивалось Ф. Энгельсом, обезоруживаем себя перед лицом буржуазной лингвистики с ее разного рода реакционными расистскими «теориями». Этой буржуазной лингвистике в монополию отдается изучение связей между родственными языками. Вот к чему приводят нас теоретическая робость и небольшевистская боязнь трудностей.

Некоторое недоумение среди языковедов вызывало отсутствие критики трудов Н.Я. Марра с позиций марксизма-ленинизма (в злостной «критике» со стороны индоевропеистов недостатка не было). А эта критика отсутствовала потому, что мы, ученики и последователи акад. Марра, считали это «несвоевременным» и якобы могущим поддержать и окрылить надежды сторонников буржуазного языкознания. Замалчивались, например, некоторые существенные расхождения высказываний акад. Марра с положениями классиков марксизма-ленинизма по ряду языковедческих проблем («классовые» языки в доклассовом обществе, происхождение звуковой речи, «автохтонность» турок в Малой Азии и т.д.).

Самое удивительное в поведении наших языковедов заключается в почти полном игнорировании конкретных высказываний о языке в трудах основоположников марксизма-ленинизма и абсолютном отсутствии конкретных исследований на основе точных языковедных указаний Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Более того, часто молчаливо считалось, что в случае расхождений между классиками марксизма-ленинизма и Марром правы не первые, а последний (особенно по вопросу о происхождении членораздельной звуковой речи).

И все это вопреки всем неоднократным и общеизвестным требованиям самого Н.Я. Марра.

Ниже мы из всех спорных вопросов советского языкознания остановимся лишь на вопросе о стадиальном развитии языка.

 

2. Замечания о стадиях

Что такое стадиальное развитие языка, что такое стадия в развитии языка и каким должно быть наше отношение к теории акад. Марра?

Дело заключается в принципиальном признании или отрицании правомерности постановки самой проблемы о стадиальности развития языка. Часть советских языковедов признает, что названная проблема акад. Марром поставлена правильно, хотя правильного решения ее, проблемы, ученый не дал. Другая часть советских языковедов, проф. Арн. Чикобава в том числе, считает, что такая проблема не является правомерной для языкознания. Суть этих разногласий можно коротко сформулировать следующим образом. Сторонники акад. Марра в полном соответствии с положениями материалистической диалектики считают, что язык в своем развитии идет не только эволюционным путем, т.е. путем количественных изменений в разных аспектах и сторонах языка, но и революционным, скачкообразным, мутационным, т.е. путем перехода этого языка из одного качественного состояния в другое, завершающим эволюционный путь развития, что в конечном счете обуславливается соответствующими изменениями в способе производства того или иного общества.

Таким образом, стадия есть определенное качественное состояние в развитии языка, период его эволюционного развития до взрыва старого и становления нового качественного состояния.

Противники же акад. Марра, проф. Чикобава в их числе, наоборот, полагают, что язык в своем развитии не знает стадиальных скачков, т.е. перехода из одного качественного состояния в другое. Тем самым они порывают с основными положениями материалистической диалектики, с принципиальным учением марксизма-ленинизма о законах развития в природе и обществе вообще.

Гениальная заслуга акад. Марра заключается в том, что он в полном соответствии с положениями материалистической диалектики впервые в истории языкознания во весь рост поставил и пытался разрешить вопрос о стадиальном или скачкообразном развитии языка. Постановка этого вопроса и попытка его разрешения (признаем, совершенно неудачная) находятся в полном соответствии со следующими строками К. Маркса: «...хотя наиболее развитые языки имеют законы и определения, общие с наименее развитыми, но именно отличие от этого всеобщего и общего и есть то, что составляет их развитие»[100].

 

3. Теория о стадиях в монголистике

Не входя здесь в рассмотрение того, каково положение с теорией стадиальности в советском языкознании вообще (ибо это, конечно, будет освещено в статьях других участников нашей дискуссии, открытой газетой «Правда»), мы хотели бы изложить, как с ней обстоит дело в области конкретного изучения монгольских языков. После смерти акад. Марра мы, монголисты, углубились в изучение монгольской фонетики, синтаксиса и лексики, в результате чего пришли к следующим выводам.

1. На более ранней стадии своего развития монгольские языки были характерны тем, что в них тогда агглютинация (приклеивание окончаний и суффиксов к основе и корню без изменения последних) занимала подчиненное место, так как главным средством выражения лексических и иных категорий было внутреннее изменение слова, условно называемое нами «инфлексией». Такая «инфлексия», по-нашему, пришла в весьма отдаленные от нас времена на смену диффузному (нерасчлененному) состоянию речи, о которой пока можем лишь гадать (но это был период, когда люди еще не различали понятия «тывы», «ямы» или «скотоводскотовладелец»). В определенный период общественного развития, в связи с изменениями в общественном сознании людей, диффузная речь сменяется «инфлексией», в результате чего появляются различия: би – «я» и ба – «мы»; ти (ныне чи) – «ты» и та – «вы»; дзÿге (ныне дзöö) – «возить, таскать», дзуга (ныне дзоо) – «складывать, зарывать в яме», дзегÿ (ныне дзÿÿ) – «носить при себе» и дзагу (ныне дзуу) – «носить в зубах»; из некогда нерасчлененного слова тигна или тыгна – «слушать, подслушивать, разведывать» в период «инфлексии» получились тигна (ныне чагна) – «слушать» и тагна – «разведывать, подслушивать».

Во всех этих примерах фонетическая дифференциация сопровождается смысловым различением разных вариантов одного старого слова. Следовательно, у нас получаются марровские семантические пучки (правда, совершенно иные по содержанию, чем те, которые устанавливались Н.Я. Марром по данным яфетических языков), т.е. иногда целые группы слов, восходящие к одному общему для них корню или, по терминологии Н.Я. Марра, архетипу. Подобного рода архетипы, которые в монгольских языках обнаруживаются в довольно большом количестве, несомненно приближают нас к марровским элементам, изложенным у проф. Чикобава в очень упрощенном и отчасти искаженном виде.

Кроме того, мы, пожалуй, не стали бы произвольно и без оправдания сравнивать монгольские слова с грузинскими, кельтскими или американскими с учетом весьма сомнительных семантических дериватов (отклонений) и пучков вроде «рукаженщинавода», особенно – всего того, что Н.Я. Марр с излишней энергией возводил к «небу», ибо мы должны помнить указание К. Маркса и Ф. Энгельса о том, что «действительные монголы занимаются гораздо больше баранами (Hämmeln), чем небесами (Himmeln)»[101].

Открытием изложенных выше явлений мы, монголисты, обязаны теории акад. Марра об элементах и семантических пучках, теории о функциональной семантике, занимающей в учении этого ученого очень большое место, палеонтологическому анализу, который вовсе не обязательно сводить к оперированию с четырьмя элементами.

2. В тот период, когда ранние монгольские племена начали осваивать кочевую скотоводческую культуру, в их речи начали происходить весьма существенные изменения, приведшие ранние монгольские диалекты к переходу из одного качественного состояния (стадии) в другое. Новое теперь качественное состояние ранней монгольской речи характеризуется тем, что в последней «инфлексия» как значимый языковой прием отмирает, сингармонизм гласных становится из значимой категории лишь формально-фонетической системой, лишенной своего вещественного содержания. На этот раз агглютинация, вытеснившая собою «инфлексию», становится главным средством выражения уже новых и грамматических и лексических категорий в языке. И вся история монгольских языков примерно за последние два тысячелетия представляет собою непрерывную борьбу двух противоположностей: старого («инфлексии», пережиточно сохраняющейся в виде сингармонизма гласных и по сей день) и нового (агглютинации), – борьбу, в которой новое все более и более одерживает победу над старым. Постепенное нарушение значимости «инфлексии» выражается в постепенном изменении системы вокализма (гласных), в сломе сингармонизма гласных.

Следовательно, монгольские (и тюркские) языки не были изначально агглютинативными, и переход этих языков из одного качественного состояния (стадии) в другое мы склонны связывать с переходом ранних монгольских племен к кочевому скотоводству, ибо остается фактом то, что эти явления хронологически в общем совпадают, а это едва ли случайно.

 

4. Типы стадиальных изменений в языке

Не всякая стадиальная смена в языке должна сопровождаться сменой в типологии по ярусной схеме (аморфность – агглютинация – флексия, как это казалось Н.Я. Марру в 1926 – 1928 гг.), особенно после того, как первобытно-общинный строй оказался давно уже пройденным этапом (коренная ошибка Н.Я. Марра заключается в том, что все его стадиальные изменения происходят за порогом цивилизации и как бы прекращаются в периоды становления и наличия классовых обществ). Ведь предки Канта и Гегеля со своей флективной речью ходили еще в звериных шкурах, когда на «аморфном» китайском языке уже существовала богатая и самая разнообразная литература по всем отраслям знания того времени (о современном китайском языке мы уже и не говорим, а ведь по марровской схеме 1926 – 1928 гг. этот язык считался бы менее развитым из-за отсутствия в нем флексии, нежели язык древних германцев).

Уже не исследование, а простое наблюдение показывает, что стадиальные изменения происходили: а) в китайском языке – в рамках одной и той же типологии без флексии или агглютинации (зато с какой исключительной силой проявляется в этом языке «инфлексия» в виде тональности звуков, какую не знает никакой другой язык в мире! Поэтому совершенно недопустимо определять этот великий язык великого народа термином «аморфный», или «бесформенный», и сваливать его в одну кучу с наименее развитыми языками мира; б) в индоевропейских языках – в рамках одной и той же флективной типологии (несомненно, например, что то, что произошло с русским языком в пушкинский период, представляет собою стадиальное изменение этого языка, хотя в нем флективность так и остается); то же самое мы замечаем и в других языках мира.

С другой стороны, не всякое типологическое изменение в языке может быть проявлением стадиальной его смены, ибо это может иметь и имеет место в условиях скрещения языков разных по типологии, но одинаковых по своему стадиальному состоянию (монгольские языки на стыке их с диалектами китайского и тибетского языков в районе Кукунора и Амдо, или с иранскими в Афганистане). Ведь пути образования языков весьма разнообразны. Ведь для небольшого территориального отрезка К. Маркс и Ф. Энгельс нашли три пути образования национальных языков: «...в любом современном развитом языке стихийно возникшая речь возвысилась до национального языка отчасти благодаря историческому развитию языка из готового материала, как в романских и германских языках, отчасти благодаря скрещиванию и смешению наций, как в английском, отчасти благодаря концентрации диалектов в единый национальный язык, обусловленной экономической и политической концентрацией»[102]. А что же тогда говорить о многочисленных языках за пределами Западной Европы, особенно о языках более ранних периодов, о которых Н.Я. Марр писал: «...чем древнее тип коллектива, тем легче происходит смычка и расхождение...»

Нельзя найти верный путь, если сравнивать, например, китайский язык с немецким без учета конкретной истории привлекаемых к изучению языков; результата можно добиться лишь в том случае, если язык современных немцев сравнивать с речью древних германцев, если современный китайский язык сопоставлять с китайским же языком III века до нашей эры. Языки же разных систем и типологии для обобщения можно сравнивать лишь после того, как они стадиально-исторически изучены по отдельности с учетом конкретной истории общественного развития их, языков, носителей, т.е. народов. Акад. И.И. Мещанинов сделал неудачную попытку найти решение проблемы стадиальности путем сравнительного изучения некоторых синтаксических показателей (субъект – предикат) в некоторых языках нашего Севера, Дальнего Востока и Кавказа, ибо пока ничего неизвестно о прошлом состоянии этих языков.

Либо вперед от Марра – под сияющие своды марксистско-ленинской науки о языке. Либо назад от Марра – в прошлое: к Марру ли 1922 г., к которому как будто бы зовет нас проф. Чикобава, или, что еще хуже, в затхлое болото буржуазного языкознания. Третьего (например, «марризма») нет и быть не может.

 

 

— — —

 

[100] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XII, ч. I, стр. 175. (Подчеркнуто нами. – Г.С.)

[101] К. Маркс и Ф. Энгельс. Немецкая идеология, 1935 г., стр. 148.

[102] К. Маркс и Ф. Энгельс. Немецкая идеология, 1935 г., стр. 414.

 

 


 

 

= 30 МАЯ =

— — —

 

ОТ РЕДАКЦИИ

Продолжаем публиковать статьи, поступившие в «Правду» в связи с дискуссией по вопросам советского языкознания. Сегодня мы печатаем статьи: проф. Ф. Филина «Против застоя, за развитие советского языкознания», действительного члена Академии наук Армянской ССР Гр. Капанцяна «О некоторых общелингвистических положениях Н. Марра», доктора исторических наук А. Попова «Назревшие вопросы советского языкознания».

 

— — —

 

Проф. Ф. Филин

Ученый секретарь президиума Академии наук СССР

 

ПРОТИВ ЗАСТОЯ, ЗА РАЗВИТИЕ СОВЕТСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Великая Октябрьская социалистическая революция предоставила языковедам широкие возможности раскрепощения их творческой работы от узости и однобокости традиционной лингвистики, от многих ее антинаучных заблуждений, поставила на вооружение советского языкознания подлинно научный метод исследования – метод марксизма-ленинизма.

В борьбе за передовое советское языкознание выдающееся место занял крупнейший ученый-языковед акад. Н.Я. Марр, оставивший богатое лингвистическое наследство. Акад. Н.Я. Марр в советские годы своей творческой деятельности создал новое учение о языке, названное им так в отличие от старой буржуазной лингвистики.

Акад. Н.Я. Марру удалось наметить общие контуры материалистического языкознания в применении его к анализу громадного фактического материала различных языков мира, прежде всего языков Советского Союза.

И все же, как это правильно отмечает газета «Правда» в своем редакционном примечании к статье проф. А. Чикобава, советское языкознание находится в неудовлетворительном состоянии, переживает в настоящее время застой. Он выражается прежде всего в резком отставании языковой теории от потребностей дальнейшего развития языковой культуры советского народа, в отсутствии надлежащих обобщений исторического развития языков и их современного состояния, в известного рода теоретическом разброде наших языковедов и их беспомощности в решении важнейших вопросов науки о языке.

Причины неудовлетворительного состояния, в общем, правильно указаны в статьях проф. Н. Чемоданова и проф. Г. Санжеева, опубликованных в «Правде» от 23 мая, поэтому специально на этом вопросе я останавливаться не буду. Скажу лишь только, что одной из важнейших причин застоя в языковедении является отсутствие должной критической оценки устаревших и ошибочных положений акад. Н.Я. Марра, опасность догматического подхода к наследию нашего выдающегося языковеда. Совершенно очевидно, что соответствующая критическая работа должна быть проведена.

Но с каких позиций должна вестись эта критика? Ответ совершенно ясен: с позиций марксизма-ленинизма. Это бесспорное положение сформулировано и в статье проф. А. Чикобава, помещенной в «Правде» 9 мая. Труды Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, основополагающие указания классиков марксизма-ленинизма о языке и мышлении должны лечь в основу советского языковедения.

Однако проф. А. Чикобава весьма своеобразно понимает задачи марксистско-ленинского языкознания. Основной огонь его критики учения акад. Н.Я. Марра направлен на отрицание единства языкотворческого процесса, стадиальности, палеонтологии речи, классового характера языка в классовом обществе, в защиту «сравнительно-исторического» (формально-сравнительного) метода буржуазной лингвистики. Последнее (защита формально-сравнительного метода) – основная цель его статьи, как, между прочим, и статьи т. Серебренникова в «Правде» от 23 мая. Правда, проф. А. Чикобава пишет, что «сравнительно-исторический анализ нуждается в усовершенствовании», но по какому пути должно пойти это усовершенствование, остается нераскрытой тайной автора.

Что же представляет собою формально-сравнительный метод?

 

I.

«Сравнительно-историческое» языкознание, выдвинутое в начале XIX века, явилось шагом вперед в изучении языка. Оно положило начало установлению соответствий между родственными языками той или иной «семьи».

Такого рода установленные соответствия, составляющие общий слой в языках «семьи», ставили языкознание на более твердую историческую почву, позволили классифицировать языки по степени близости их друг к другу. Сравнительное языкознание оказалось для XIX века (исключая, пожалуй, конец прошлого столетия) значительным шагом вперед в изучении речи. И прав был Ф. Энгельс в своей блестящей критике Дюринга, отмечая успехи этого языкознания. Впрочем, из положительной оценки Ф. Энгельсом сравнительно-исторического языкознания еще не вытекает, что один из основоположников марксизма разделял теоретические основы буржуазной науки о языке. Противники теории акад. Н.Я. Марра (в том числе и проф. А. Чикобава), защищая «сравнительно-исторический» метод, всегда ссылаются на указанное место в полемике Ф. Энгельса с Дюрингом, но «забывают» классическое исследование Ф. Энгельса «Франкский период», в котором теоретические посылки «сравнительников» (компаративистов) фактически разбиваются наголову.

«Сравнительно-исторический» метод с самого начала (особенно с появлением работ немецкого лингвиста А. Шлейхера) таил в себе противоречия, впоследствии заведшие в тупик буржуазное языкознание. С одной стороны, было установление соответствий между языками в пределах «семьи» или «ветви», в большинстве случаев действительно существующих, с другой стороны – порочный, идеалистический подход к самой сущности речи, к историческому ее развитию.

Факт большей или меньшей близости друг к другу некоторых языков несомненен, его никогда не отрицал и акад. Н.Я. Марр. Например, славянские языки (русский, украинский, белорусский, польский, чешский, болгарский и др.) близки друг к другу. Славянские языки имеют общие черты с балтийскими (литовским и латышским), германскими, романскими, индийскими, иранскими и некоторыми другими языковыми группами, составляющими индоевропейскую систему (по устаревшей терминологии «семью») языков, хотя эта общность уже значительно меньше, чем между самими славянскими языками.

Но как исторически объяснить эту общность? Ответ компаративиста гласит: если между двумя или несколькими языками имеются закономерные соответствия, то эти языки являются родственными. «Два языка называются родственными, когда они оба являются результатом двух различных эволюций одного и того же языка, бывшего в употреблении раньше», – писал глава французской буржуазной школы лингвистов А. Мейе, умерший в 1936 году[103]. На основании предполагаемого «родства» все индоевропейские языки возводятся к одному «предку» – «праиндоевропейскому языку». Точно так же финно-угорские, тюркские, семитические и другие языковые системы будто бы имели свои «праязыки». На «праязыке», согласно «сравнительно-историческому» методу, говорил «пранарод», живший на сравнительно небольшой территории – «прародине».

Каким же образом из «праязыка» развились современные многочисленные языки той или иной языковой системы? Компаративисты отвечают: путем длительного эволюционного дробления, будто бы являющегося общим законом истории языков. Так, например, «праиндоевропейцы», в силу перенаселенности занимавшейся ими местности (или по каким-либо другим причинам), когда-то двинулись со своей «прародины», поиски которой до сих пор безуспешно продолжаются в разных местностях Европы и Азии, и стали раскалываться на группы. Соответственно подвергался дроблению и их язык. Из «праиндоевропейцев» выделились «прагерманцы», «прабалтославяне», «праиндоиранцы» и т.д. «Прабалтославяне» в свою очередь разделились на «праславян» и «прабалтов», «праславяне» – на новые группы, среди которых были «праруссы»; «праруссы» разделились на новые ветви и т.д. вплоть до современных носителей многочисленных русских, украинских и белорусских диалектов.

С этих позиций вся древняя и средняя история народов представляется как сплошной поток дроблений, бесконечных переселений, завоеваний чужих территорий, полного истребления или поглощения соседних племен и народов.

Заметим, что современные данные советской истории, археологии, этнографии и антропологии опрокидывают всю эту схему, как антинаучную, хотя, конечно, случаи дроблений, переселений и завоеваний, действительно имевшие место в прошлом, не отрицаются.

Но как установить особенности «праязыка», что и является главной целью «сравнительно-исторического» метода? Для этого сравниваемые внутри системы или группы слова и формы путем своеобразного арифметического уравнения возводятся в «праформы». Сумма «праформ» будто бы и составляла основу «праязыка». К восстановлению «праформ» и сводится весь «историзм» буржуазного сравнительного метода в языкознании, причем самый механизм «восстановления» целиком покоится на идеалистическом представлении об изменении речи, как о чисто имманентном, независимом от социальных условий, от особенностей мышления, эволюционном процессе. Для компаративиста, например, совершенно безразлично, при каких общественно-исторических условиях из мнимой «праславянской формы» «ворна» получились русское «ворона», болгарское «врана», польское «врона», кашубское «варна». В сущности, для буржуазного «сравнительно-исторического» метода действительная история племен и народов не существует: действительные или мнимые речевые изменения описываются так, как будто они происходят где-то в безвоздушном пространстве. Это и понятно, если учесть, что компаративисты рассматривают язык как не зависимый ни от чего самодовлеющий «организм».

Не случайно, что выдвинутая А. Шлейхером «генеалогическая классификация языков», за которую ратует проф. А. Чикобава, основывается на представлении о языке, как своего рода биологическом организме с некоторой примесью известной библейской легенды о вавилонском столпотворении и «смешении языков» и некоторых других пережитков «мифологического мышления».

Что же касается собственно истории народов, то исторические предпосылки или выводы компаративистов органически не связываются с самим лингвистическим анализом и его результатами, являются своего рода привеском, «внешней» историей языка, которая чаще всего в работах компаративистов вовсе отсутствует. Стремление во что бы то ни стало остаться в рамках «чисто лингвистического» анализа приводит к нападкам на подход к языку, как к явлению социальному, в классовом обществе отражающему борьбу антагонистических классов. Ошибка проф. А. Чикобава, согласно которому национальный язык является будто бы надклассовым, связана именно с сущностью «сравнительно-исторического» метода.

К сказанному выше добавим, что «сравнительно-исторический» метод имеет дело почти исключительно с описанием эволюции звуковых изменений и грамматических форм. Он игнорирует закономерности лексики и семантики (будто бы явлений случайных, не поддающихся обобщению), а также качественные изменения в самом содержании языка. Поэтому точнее этот метод нужно называть не сравнительно-историческим, а формально-сравнительным.

Формально-сравнительный метод имеет и еще одну, логически вытекающую из него, сторону с далеко идущими научными и политическими последствиями.

Компаративисты, оперирующие этим методом, «объясняют» только общее в системе или группе языков, игнорируя особенное, присущее только одному языку. Между тем это особенное и составляет основную часть того или иного языка. «Объяснение» компаративистов целиком сводится к восстановлению «праформ». То, что поддается возведению к «праязыку», составляет «исконный» слой языка, что не вмещается в «праязыковую» схему, является или заимствованным, или неясным, непознаваемым. А когда дело доходит до заимствований – действительных или по большей части мнимых, – компаративисту предоставляется широкое поле для всякого рода домыслов и политических спекуляций.

В буржуазном языкознании установилась, например, антинаучная традиция рассматривать большую группу слов, имеющуюся в славянских языках, как заимствование из германских языков. Возьмем для примера слово «бук» (дерево), – производное «буква». Это слово, ввиду отсутствия его в других индоевропейских языках, кроме германских, нельзя «возвести» к «праиндоевропейской форме», следовательно, в славянских языках оно «не исконное», а заимствованное из германских языков. Но почему не предположить, что не славяне заимствовали у германцев, а, наоборот, – германцы у славян? Оказывается, этого предположить нельзя потому, что будто бы германцы всегда были культурнее славян, а «культурные» у «некультурных» заимствования не производят! Таким образом, для славян оказываются «чужими» такие слова, как «хлеб», «важный», «броня», «изба» и многие другие.

Напомним также, что пресловутая «норманнская» гипотеза и ей подобные в языковом отношении опирались именно на формально-сравнительный метод.

Чем же представляется для компаративиста действительно существовавший и существующий теперь конкретный язык, в том числе и русский? Любой конкретный язык как бы составляется из двух частей. Одна часть языка досталась говорящему на нем народу в наследство от «пранарода» – это «исконная» часть. «Исконный» фонд – основа для всяких изменений, новшеств в языке. Другая часть – сплошное заимствование. Но что же в таком случае приходится на долю народа, говорящего на своем родном языке, если даже основа «исконной» части его речи создана не им, а отдаленным от него тысячелетиями «пранародом»? Остается лишь подновлять полученное наследство да заимствовать у соседей.

Таким образом, формально-сравнительный метод сводит к нулю языковое творчество народа, его самобытность и предоставляет широкую возможность для всякого рода космополитических упражнений.

Но представим на один миг, что «праязык» все же когда-то существовал. В таком случае естественно встает вопрос, каковы его исторические корни, в каком отношении находятся друг к другу «праязыки» различных «семей»? Формально-сравнительное языкознание (за исключением некоторых диссидентов буржуазной лингвистики, фантазирующих на тему о мировом «праязыке») считает этот вопрос ненаучным, запретным. Следовательно, после восстановления «праформ» науке больше делать нечего, дальше идет мир непознаваемого!

Для компаративиста связи между языками различных «семей» сводятся только к внешним влияниям, столкновениям. Каждая «семья» языков искони живет своей замкнутой внутренней жизнью, наделенная от природы (или от бога) своими особыми качествами. Вполне понятно, что подобного рода «теорию» широко использовали и используют любители расистских бредней. Известно, например, что «данные» формально-сравнительного метода играли немалую роль в оформлении «расовой теории» гитлеровских «господ», считавших, что «высококультурный» «праиндоевропейский» (по их терминологии «праарийский») язык в своей чистоте и неприкосновенности сохранился только в немецком языке. Формально-сравнительный метод дает все основания для его использования расистами, признают это его защитники или нет.

Наконец, отмечу, что безвыходный тупик, в который зашло «сравнительно-историческое» языкознание, осознается и некоторыми современными буржуазными лингвистами. Известный французский языковед Ж. Вандриес опубликовал в 1946 году статью, в которой он, отдавая почести формально-сравнительному методу, в то же время пишет, что этот метод себя полностью исчерпал и от него уже ничего больше ожидать нельзя.

Проф. А. Чикобава и другие, защищающие формально-сравнительный метод от палеонтологии речи акад. Н.Я. Марра, тянут советское языкознание назад, к давно уже пройденному наукой о языке пути.

 

II.

Изжившие себя каноны буржуазного языкознания перестали удовлетворять наиболее мыслящих языковедов еще в конце прошлого столетия. Среди этих языковедов первое место занял русский ученый-кавказовед Н.Я. Марр. К началу его научной деятельности некоторые коренные кавказские языки, не подвергшиеся еще обследованию методом формально-сравнительной лингвистики, в представлениях тогдашних жрецов науки оказывались языками «без роду и племени», не относящимися ни к какой языковой «семье». Молодой Н.Я. Марр поставил перед собою задачу исследовать внутренние связи грузинского языка с другими «беспризорными» кавказскими языками, пытался даже сравнивать грузинский язык с языками семитической «семьи». В результате многолетних исследований были заложены основы яфетического языкознания – учения о яфетической системе языков. Изучение коренных явлений яфетических языков, подкрепляемое работой над памятниками материальной культуры, еще до революции приводило Н.Я. Марра к выводам, не совместимым с формально-сравнительным языкознанием. Анализ пережиточных черт яфетической речи показывал, что яфетические языки в отдаленном прошлом имели тесные связи с языками других «семей» на ранних ступенях их развития.

Это повлекло за собою расширение объекта исследования, выход за рамки одной яфетической «семьи», что уже шло вразрез с традиционной лингвистикой. Начали обнаруживаться общие элементы между яфетическими и неяфетическими языками, необъяснимые по «теории» заимствований. В частности, Н.Я. Марра привлекает наличие слов, общих русскому языку и яфетическим (таких, как «печать», «сало», «книга» и других в их ранних, не совпадающих с современными, значениях).

Самая правомерность такого рода сопоставлений подкреплялась данными древней истории, археологии и этнографии, а также своеобразными звуковыми соотношениями, закономерность которых уже тогда в принципе подвергалась сомнению компаративистами, не допускавшими (как и теперь) и мысли, что между разными языковыми «семьями» могут быть какие-либо иные взаимоотношения, кроме чисто внешних влияний, заимствований.

Итог многолетних изысканий был подведен акад. Н.Я. Марром в его работе «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в созидании средиземноморской культуры» (1920 г.). Здесь акад. Н.Я. Марр выдвигает гипотезу: индоевропейские языки Средиземноморья образовались в результате смешения яфетических языков с первичными индоевропейскими. Однако эта гипотеза самим же акад. Н.Я. Марром вскоре была отвергнута, поскольку она не объясняла, как сложились сами первичные яфетические и индоевропейские языки, смешавшиеся между собою. Акад. Н.Я. Марр в этой своей работе еще не порывал с «гипотезой праязыка» и буржуазной генеалогической классификацией языков (почему проф. А. Чикобава и отозвался положительно об этом исследовании).

После 1920 года акад. Н.Я. Марр, не прерывая исследований языковых материалов, приступает к серьезному изучению трудов классиков марксизма-ленинизма. В применении марксистско-ленинской методологии к исследовательской практике Н.Я. Марр увидел единственный и надежный выход из тупика, в который зашло формально-сравнительное языкознание. Это было решающим переломом в научном творчестве Марра, а вместе с тем и началом создания передового советского языковедения. Были выдвинуты положения, уже освещенные в статье акад. И.И. Мещанинова, опубликованной в «Правде» 16 мая, что позволяет мне не касаться этого вопроса.

Отмечу лишь, что новая методология потребовала создания новой техники лингвистического исследования. Эта новая техника у акад. Н.Я. Марра оформилась в виде палеонтологии речи с анализом по элементам, но она оказалась еще далека до завершения. Сторонники формально-сравнительного метода, оглупляя марровскую палеонтологию речи и подтасовывая факты, весь огонь своей критики направили на дискредитацию всей фактической стороны исследований акад. Н.Я. Марра. Однако их доводы совершенно не убедительны.

Конечно, в работах акад. Н.Я. Марра немало спорного и ошибочного и в фактическом отношении, но эти существенные недостатки его исследований ждут более основательного разбора. Ошибки Марра надо вскрывать и устранять из обихода языковедных работ, но делать это нужно не так, как это делают проф. А. Чикобава и кандидат филологических наук Б. Серебренников. Чего стоят, например, выдвинутые проф. А. Чикобава обвинения Марра в способствовании расизму, обвинения, построенные на «искусно» подобранных цитатах. Если у Марра в его стадиальной классификации языков мира (безусловно представляющей собой недоработанную схему и ошибочную в той мере, в какой она строится лишь на морфологических признаках) китайский или грузинский языки оказываются на ступенях, предшествующих индоевропейским языкам, то проф. А. Чикобава спешит сделать вывод: акад. Н.Я. Марр отказывает этим языкам (грузинскому и китайскому) в их дальнейшем развитии.

Этот вывод совершенно не соответствует действительности: акад. Н.Я. Марр, в отличие от некоторых компаративистов, не ставил знака равенства между содержанием языка и его формой. О грузинском языке он писал: «он один из наиболее развитых и в письменности живых языков мира... Грузинский язык способен полноценно и без искажения передавать понятия отвлеченного мышления. На грузинский легко переводятся продукции как азиатской, так и европейской культурной общественности. Он располагает достаточно богатыми средствами также для национализации достижений в прикладных знаниях и технике. В нем заложена громадным трудом доставшаяся закваска интернационализма»[104].

Акад. Н.Я. Марр высоко ставил возможности бурного роста и расцвета языков в условиях социалистического общества. Его выражение «родная речь – могучий рычаг культурного подъема» стало крылатой фразой, соответствующей содержанию марровских исследований. Нам необходимо давать должную критическую оценку действительным, а не мнимым ошибкам Марра.

Выйти из застоя, в котором оказалось современное советское языкознание, дело не легкое, но выполнимое. Строить марксистско-ленинскую науку о языке нужно не без Марра, а с использованием марровского наследства, опираясь на главное, основное – на труды великих ученых – Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина.

 

 

— — —

[103] А. Мейе. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков, 1938, стр. 50.

[104] Н.Я. Марр. Грузинский язык. Сталинири, 1949, стр. 11 – 12.

 

 


{mospagrbreak title=Гр. Капанцаян "О некоторых общелинвистических положениях Н Марра"" class="system-pagebreak" />

 

Гр. Капанцян

Действительный член Академии наук Армянской ССР

 

О НЕКОТОРЫХ ОБЩЕЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ПОЛОЖЕНИЯХ Н. МАРРА

Приветствую решение редакции «Правды» открыть дискуссию по вопросам языкознания «в связи с неудовлетворительным состоянием, в котором находится советское языкознание».

Не могу также не выразить большого удовлетворения блестящей статьей Арн. Чикобава «О некоторых вопросах советского языкознания». Арн. Чикобава смело, многосторонне и глубоко ставит ряд проблем; критикуя многие лингвистические проблемы в концепции акад. Н. Марра, он раскрывает их немарксистское направление и природу. Автор статьи правильно указывает, что «основополагающие указания Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина о языке и языкознании в работе многих языковедов подменяются неправильными положениями лингвистической теории акад. Н.Я. Марра. Декларативная защита марксизма-ленинизма сплошь и рядом выливается в фактическую защиту принципиальных ошибок теории Н.Я. Марра».

Быть может, нигде у нас в СССР так не канонизировалось любое высказывание Н. Марра, как в Армении, где каждое его замечание доводили до непогрешимой догмы. Здесь, например, А. Гарибян и Э. Агаян рассматривали марризм и марксизм как синонимы. Более того, они зачастую предпочитали первый второму, и ссылка, например, на то или иное положение Энгельса, противоречащее высказываниям Марра, встречалась с глухим недовольством. Очень отрицательное значение имели статьи Г. Сердюченко в газетах и его выступление на президиуме Академии наук СССР, на координационном заседании всех академий, а также статья Н. Берникова и И. Брагинского в газете «Культура и жизнь» и другие. Особенно тенденциозно подходила раньше «Литературная газета». А все это создавало неправильную ориентацию и вносило действительно «застой в развитии советского языкознания», как выражается редакция газеты «Правда». В то же время «создалось положение, при котором становится невозможной положительная работа по обслуживанию неотложных задач языкового строительства нашей Родины» (А. Чикобава, там же).

Я не буду касаться здесь роли Н. Марра как арменоведа, грузиноведа, отчасти археолога и этнографа, затем как создателя яфетидологии в смысле теории генеалогического родства так называемых яфетических языков, круг которых постепенно расширялся, охватывая не только кавказские языки, но в дальнейшем и другие (языки басков, этрусков, урартов, эламитов и др.), пока не отпала их мнимая генеалогическая связь с семитическими. Под яфетическими языками Н. Марр понимал стадийное состояние всех языков всего мира. Тут уже сравнительно-исторический метод изучения, правильный, хотя и не исчерпывающий, заменился знаменитым элементным методом анализа. Изыскивались только и только четыре злополучных элемента во всех языках с произвольным делением слов.

В своей книге «Хайаса – колыбель армян», с риском очернения ее со стороны «критиков» (что и сбылось), я писал по поводу этих элементов: «Начиная с 1923 – 1924 годов Н. Марр в рассмотрении лингвистических и этногенетических вопросов отказался признать родство языков, их генеалогическую классификацию, семьи и пр., как и фактор миграции. Но его универсализм в выдвигании только "единого глоттогонического процесса" со стадиальностью и "палеонтологией", которые зиждутся на изначальных мол для всех языков четырех морфо-звуковых элементах и т.п., все это ошибочно противополагалось конкретной реальной истории данных языков с их особенностями, закономерностями, связями и пр.».

При таком неисторическом и космополитическом всеобъемлющем подходе у Н. Марра сравниваются между собой не только какие угодно языки, слова с их современным фонетическим состоянием (следовательно, вне зависимости от того, что они могли видоизменяться до неузнаваемости), строй языка и т.п., но даже самые мелкие единичные особенности этих языков. Например, современный грузинский язык более родственен по строю современному новоармянскому, чем древнегрузинскому, что, конечно, является случайным совпадением; в одной статье («Из Пиренейской Гурии») «выявляются диалектические особенности гурийского говора грузинского языка и сулетинского наречия баскского языка (в Испании. – Г.К.) в увязке друг с другом»[105].

Стоит припомнить здесь и упорное утверждение Марра о вневременной классовости языка, даже в эпоху стадности людей – дикарей или при первобытной родовой общине, хотя позже, при бакинской дискуссии, он под влиянием сильных возражений принужден был отступить, говоря: «Когда есть организация коллективная, основанная не на крови, то здесь я употреблял термин "класс"... Я брал этот термин "класс" и употреблял в ином значении; отчего его не употреблять?»[106].

По вопросу о языковом строительстве в период пролетарских революций и позже Н. Марр приводит суждения, которые противоречат интересам самого пролетариата и революции. Так, например, он говорит: «...Если переживаемая нами революция не сон, то не может быть речи ни о какой паллиативной реформе ни языка, ни грамматики, ни, следовательно, письма или орфографии. Не реформа, а коренная перестройка, а сдвиг всего этого надстроечного мира на новые рельсы, на новую ступень стадиального развития человеческой речи, на путь революционного творчества и созидания нового языка»[107].

Все это, конечно, красиво сказано да к тому же применительно к революции. Но опять-таки не научно, не исторично, как и не конкретно по отношению к данному языку.

Например, современная русская орфография скорее способствует единой орфоэпии, всенародной, высококультурной и выработанной, и не в отрыве от прежнего письма. А введение такого якобы «народного» произносительного потока, как жыз (жизнь), што (при чево, чему и пр.), петачок или питачок и пр., едва ли будет способствовать прогрессу. Орфографическую революцию, наоборот, нужно ввести там, где произношение намного отошло от письма, как в английском, или там, где письмо из-за своей сложности стало достоянием только ученых или немногих, как в китайском языке.

Что же касается революции языка, то должна быть обоснована ее нужда, историческая необходимость. Ведь грамматика непосредственно не связывается с переменой общественного строя и производства. Хорошо говорить о новой стадии, но для говорящего не все ли равно образовать грамматические отношения по норме – пишу, пишешь, пишет... или я пиш, ты пиш, он пиш... или дом, дома, дому и пр., или же кино (стоит), кино (здание кино), кино (я подошел к кино), кино (я сижу в кино). Наконец, есть языки вроде грузинского, где глагол необходимо должен носить в себе отношение к объекту (прямому или косвенному) при наличии еще слова для этого объекта. Например, с-цем-сдает»), где последнее «с» определяет третье лицо субъекта, а первое «с» лишний раз указывает на присутствующее рядом с ним другое слово, т.е. предмет, который дается.

Спрашивается, можно ли заставить грузина не употреблять сейчас этих объективных префиксов? А реальное грамматическое сознание грузина сейчас допустит ли такую ломку? И ради чего? Все равно как если бы мы захотели одним росчерком пера уничтожить в русском языке применение одушевленного рода и сказали бы «я вижу вол», как говорим «я вижу стол», или бы упразднили мужской, женский и средний роды. Если это и удалось в английском в средние века, так для этого созрела почва в отсутствии родового окончания слов. Кавказские горцы и до сих пор продолжают выделять в слове мужской, женский, животный и предметный роды, а языки банту группируют имена и по внешности предмета (круглый, плоский). Новоармянский араратский язык даже отграничивает (выделяет) слова времени в родительном падеже (на «ва») в отличие от всех новоармянских диалектов и древнеармянского языка. Спрашивается, возможно ли все эти формально-грамматические древние явления отбросить ради создания новой ступени стадиального (какого?) развития языка?

Даже лексику мы меняем не всегда. Наша революционная практика в послеоктябрьский период отнюдь не пошла по декларированному пути «стадиального» перерождения языка, грамматики, орфографии и пр., что предлагал Н. Марр.

Кстати, хочется сказать несколько слов и о фонетике. Многие рьяные почитатели Н. Марра защищают то положение, что всякое звуковое изменение является социально обусловленным. Это может относиться к тем случаям, когда такое изменение используется для основообразования (словообразования) или выражения грамматической функции, но другие случаи перебоев звуков или в зависимости, например, от смягчения, метатезы, ассимиляции и пр. не имеют такого значения. На это грубое социологизирование звукового перехода обратил в свое время внимание и Ф. Энгельс в письме к Блоху. И действительно, какие звуки русского языка мы изменили и ради какой надобности?

В этой связи хотелось бы обратить внимание и на звуковой облик элементов Н. Марра – сал, бер, рош, йон. Спрашивается: возможны ли в первобытнейшие времена у дикаря такие звуки? Ведь у животных есть звуко-шумные диффузные и нечленораздельные выявления, из которых едва ли могли выработаться и отчеканиться такие новочеловеческие звуки, да и то с закрытым слогом. Мы уж не говорим, что у африканских дикарей (бушменов, готтентотов) еще сохранилось до шести видов всасывательных и клокотательных горловых «звуков», наподобие криков индюка. Так что и по исторической фонетике не могло быть таких элементов, как сал, бер и пр., и если названия кое-каких современных племен имеют такой фонетический облик, то из этого еще не следует, что за сотни тысяч лет до нас также бытовало такое их произношение, если бы наперекор истории человеческого языкостановления постулировать даже такое бытие этих элементов.

Но Н. Марр не только устанавливает эти элементы, но и обусловливает их изменения непосредственно идеологией своего времени. В статье «Язык и мышление» он пишет: «Идеологические смены определяют звуковые изменения, в зависимости от чего в процессе развития языка первичные лингвистические элементы, числом четыре, подвергаются многочисленным изменениям в путях все того же закона противоположностей, доходя в своем развитии до состояния в один звук, гласный или согласный»[108]. Н. Марр продолжал вплоть до смерти в своих изысканиях делить слова на эти звуковые отрезки, делить совершенно произвольно во всех языках мира и давать им произвольные значения, какие нужны ему для предопределенного объяснения.

Конкретного исторического развития, неизбежного для каждого слова, он не давал. Наличная поздняя форма слова представлялась фонетически уже готовой для такого элементного анализа в ущерб подлинному его историзму. Так, пренебрегая звуковыми закономерностями, Н. Марр «устанавливает» общность слов Яфет, Прометей и Карапет. Но последнее слово армяне заимствовали у иранцев, где кара значило «род», «племя», но и «войско» (подобно грузинскому эри – «народ», «войско», русскому полк и немецкому фолк – «народ»), а персидское пет (грузинское спети) значит «начальник», «глава». Следовательно, Карапет значило «начальник рода (племени)», «предводитель», и армянское Карапет – «предтеча» не имеет никакого отношения по происхождению к семитическому Яфет и греческому Прометей.

Так произвольно, игнорируя специфику каждого языка, можно роднить и объединять любые слова. Незнанием истории слова объясняется деление слова «рука» на элементы «ру» и «ка». Между тем слог ру одно время произносился в нос (рон-), что осталось еще у поляков, и писался юсом большим, а потому нельзя его сближать с глагольным корнем «рушить» (от корня ру, что есть и в латинском – ruö – «рушить»). Такими произвольными манипуляциями слова, обозначающие руку в разных языках, превращаются в новые звуковые виды со значением женщина, вода..., сила, хитрость и т.п. На основании такого элементного «анализа» все основные особенности как немецкого, так и готского языка разъясняются как черты, общие с конкретными кавказскими языками той же, именно яфетической системы, немецкого со сванским, а готского с мегрельским и чанским («Язык и мышление»).

Далее, в этой же работе Н. Марр возникновение диалектики связывает с системой немецкого языка, как будто в ином языковом мышлении диалектики не могло бы быть. Он говорит: «Необходимо обратить внимание для основной части нашего доклада о развитии мышления, что после греков философия, теория познания, получает свое самое глубокое развитие, диалектическое, как идеалистическое, так и материалистическое, в среде, говорящей на немецком языке, – языке более древней системы, чем греческий. Это не случайность» (подчеркнуто мною. – Г.К.)[109]. Несомненно, это ошибочный подход. Тут ни при чем ни древняя система языка, ни сам немецкий язык. Развитие диалектики не имеет отношения к тому, что Гегель и Маркс говорили на немецком языке. Они, если бы мыслили по-русски, английски, французски и пр., также творили бы эту диалектику. Следовательно, тут только случайность.

В числе «окончательно установленных положений» Н. Марр дает также следующее:

«Единственного числа раньше не было: и множественное число выработалось из одного с единственным числом оформления, но раньше все-таки – множественность и затем единичность, как ее часть, как ее противоположность»[110].

Из истории изучения категории числа в языках нам доподлинно известно, что эта числовая категория, как и другие, была первоначально довольно богато представлена в древних языках в связи с первобытным конкретным мышлением. В самых отсталых языках дикарей мы отмечаем не только обозначение в словах понятия единичности (каким-либо знаком), но и двойственности, когда этим одним словом отмечается парность предмета, но и тройственности, а местами и четверного количества, как у народа маори на острове Новая Зеландия. Постепенно в языках отмирает тройственное число, даже двойственное и сохраняются единственное и не единственное (множественное, т.е. больше одного). Это происходит потому, что слово, наделенное частицами для указания числа, рода, дальности и определенности, поистине было обузой и для конкретного мышления. Для обозначения числа в дальнейшем просто приставлялось отдельное слово – числительное, а само слово довольствовалось двумя числовыми обозначениями – для единственного и для множественного. Это, несомненно, прогресс в развитии языка и мышления, хотя и слово с множественной его характеристикой может относиться к двум предметам (что логически не много). Как видим, в вопросе о числовой категории языка не все учтено Н. Марром.

Затем у Н. Марра отмечается, что «лиц не было в спряжении: первого и второго... следовательно, не могло быть беседы, т.е. разговорного языка. Если же не было двух первых лиц, то, понятно, третьего лица, как грамматической категории, не могло быть...»[111]. Потом уже глаголы оформляются личными окончаниями из местоименных частиц, развившихся из самостоятельных местоимений, этих бывших «замтотемов».

Непонятно, как это в звуковом языке, разговорном, зарождение которого зиждется на общении, не было бы функций лица. Последние не должны быть непременно выявлены частицами, как, например, в русском (писалписали), где лица не представлены, во французском («манж» – не знаем, какое лицо или число). Но функции лица передаются приставленными к ним личными местоимениями, становящимися в этом случае служебными формальными словцами. Дальше Н. Марр говорит, что «вообще не было спряжения и склонения, хотя была звуковая речь, и великолепно понимали друг друга без надобности в такой грамматической обузе, как учение о формах, морфология»[112]. Однако мы не можем формально понимать понятие «форма», как делают многие индоевропеисты, и видеть ее только в форме самого слова. Если люди общаются звуковой речью и понимают друг друга, то формой может быть и ударение, и расположение слов, и внутреннее звукоизменение слова, наконец, жест руки в это время.

В старом учении о языке, по Н. Марру, «существовали законы фонетики – звуковых явлений, но не было законов семантики – законов возникновения того или иного смысла, законов осмысления речи и затем частей ее, в том числе слов. Значения слов не получали никакого идеологического обоснования»[113]. В общем правильная, эта постановка остается висеть в воздухе, ибо «семантических законов» Н. Марр не дает, а изменения значений слов делает не в словах исходного (родственного) корнеслова, а в словах внешне похожего, случайного подбора и характера, из каких угодно языков, и тем самым внеисторически «отводя служебное место технике речи, звуковая она или ручная».

В конце книги «Язык и мышление» Н. Марр заявляет: «Язык существует, лишь поскольку он выявляется в звуках; действие мышления происходит и без выявления (но в звукопредставлениях, как внутренней речи. – Г.К.). У языка, как звучания, имеется центр выявления, центр работы мышления имеет мозговую локализацию, но все это формально (?!), особенно звукопроизводство, всегда сочетаемое с мышлением или с продукциею мышления. Язык (звуковой) стал ныне уже сдавать свои функции новейшим изобретениям, побеждающим безоговорочно пространство, а мышление идет в гору от неиспользованных его накоплений в прошлом и новых стяжаний и имеет сместить и заменить полностью язык. Будущий язык – мышление, растущее в свободной от природной материи технике. Перед ним не устоять никакому языку, даже звуковому, все-таки связанному с нормами природы»[114].

Эти мысли Н. Марра являются либо гигантским научным предвидением, либо же не менее безграничной фантазией. В самом деле, Н. Марр как будто не отрицает сопутствования мышлению акта разных знаковых представлений – движений руки и пр. – при «ручной» речи, звукопредставлений и их выявлений при языковой речи и пр. Ведь мы не можем отказать глухонемым в акте мышления и подобной же ассоциации с двигательным представлением.

По Н. Марру, даже звуковой язык сдает свои функции (передаточные. – Г.К.) новым изобретениям, хотя забывается при этом, что и эта физическая акция обусловливается и осуществляется нами через звукопредставления языка. Но Н. Марр отрывает язык и мышление, являющие нам две стороны (форма и содержание) одного исторически выработанного наивысшего процесса у человека. Он говорит: «Будущий язык – мышление, растущее в свободной от природной материи технике». По Н. Марру, получается, что звуковой язык, все-таки связанный с нормами человеческой природы, уступает мышлению, передаваемому новой техникой. Спрашивается, а как будет это мышление осуществляться у нас самих, «вне природно», о чем отчасти писал Дюринг, говоривший: «кто способен мыслить только при посредстве речи, тот еще никогда не испытал, что означает отвлеченное и подлинное мышление». На это Энгельс отвечает: «Если так, то животные оказываются самыми отвлеченными и подлинными мыслителями, ибо их мышлению никогда не мешает назойливое вмешательство языка»[115].

Я понимаю даже научную фантазию, если она имеет под собой предварительные научно проверенные данные и факты. Но вышеприведенное «научное предвидение» Н. Марра имеет скорее умозрительную подкладку и, по-моему, совсем не материалистично, не исторично.

Под конец, в связи с вышеприведенными мыслями Н. Марра о независимом от специфики языка, диктующем свое языковое оформление мышлении, мы приведем его положения о морфологической классификации языков. Они совпадают с теми положениями, которые впервые оформил Август Шлегель в 1827 году. А. Шлегель делил языки мира по применению и разноформенному использованию частиц (аффиксов) на три разрядности – аморфные (вроде китайского, где корни неизменны и нет частиц слова), агглютинирующие (с частицами разного применения и единичной функцией) и флективные (с развитыми меняющимися корнями и частицами, вставляемыми даже в корни и имеющими много функций). Н. Марр в своей работе «Актуальные проблемы и очередные задачи яфетической теории» писал:

«Смены мышления – это три системы построения звуковой речи, по совокупности вытекающие из различных систем хозяйства и им отвечающих социальных структур: 1) первобытного коммунизма, со строем речи синтетическим, с полисемантизмом слов, без различения основного и функционального значения; 2) общественной структуры, основанной на выделении различных видов хозяйства с общественным разделением труда, т.е. с разделением общества по профессиям, расслоения единого общества на производственно-технические группы, представляющие первобытную форму цехов, когда им сопутствует строй речи, выделяющий части речи, а во фразе – различные предложения, в предложениях – различные его части и т.п., и другие с различными функциональными словами, впоследствии обращающиеся в морфологические элементы, с различением в словах основных значений и с нарастанием в них рядом с основным функционального смысла; 3) сословного или классового общества, с техническим разделением труда, с морфологиею флективного порядка»[116].

На первый взгляд, здесь подход вполне материалистичный – видеть смены мышления в системах построения звуковой речи в связи с различными системами социально-экономических формаций и производства. Но в действительности у Н. Марра имеется большой схематизм и непосредственная связь между языковыми формальными конструкциями и общественно-производственным состоянием. Совершенно игнорируется имманентное значение специфики звукового языка и его опосредствование через очень долгое время в строе предложения, речи, иначе говоря, языка. Первый тип – синтетический, или аморфный (бесчастичный), присущ сейчас китайскому и суданскому языку негров, хотя в экономическом, производственном и культурном отношении они не стоят на одном и том же уровне. Язык эскимосов в отношении применения частиц довольно богат, но общественный их быт – первобытный, общинно-скотоводческий, и только сейчас, благодаря советскому строю и нашей национальной политике, этот и подобные языки обогащаются, ибо, как сказал один языковед, «все языки располагают ресурсами для создания новых слов, стоит только возникнуть надобности в них». Наконец, современный английский язык, не говоря о других, теряет свои грамматические частицы и этим самым отчасти приближается к первому типу языков; значит ли это, что английский, как и современный китайский, – отсталые языки, качественно тождественные, скажем, с языком суданских негров того же типа. Одно только бросается в глаза: развивающаяся типология с аморфно-агглютинирующе-флективными типами идет с востока Азии на запад Европы, вплоть до берегов Атлантического океана, хотя и в этом пространстве бывает некоторый типологический разнобой.

Как известно, этот трехчленный типологический вид языков лег в основу стадиального анализа Н. Марра с исходными постоянными элементами сал, бер, рош и йон, неодинаково развивавшимися в том или ином языке при их дальнейшей эволюции. Трактовка же причин этого явления теоретически дается в статье тов. А. Чикобава, и я здесь на этом не останавливаюсь.

Затронутых проблем и вопросов из области общего языковедения у Н. Марра очень много, но для объективного представления об их беспрекословной материалистичности приведенные примеры вполне достаточны.

Вопросы языковедения многочисленны и очень обширны, и, естественно, здесь не место останавливаться на всех. Конкретно имеются в виду – происхождение языка с взаимоотношением ручной и звуковой речи, дифференциация и смешение языков, вопрос «праязыков», роль классов в классовом обществе, язык и мышление, язык и письмо, структура языка и общественное развитие с его производством и идеологией, язык, как надстроечная категория, имманентность в изменениях, разная степень изменяемости лексики и с другой стороны конструкции-типологии со звуковым и морфологическим составом, языки искусственные, языковая политика, будущий язык и т.д., и т.п.

Заслуги акад. Н. Марра главным образом заключаются в постановке материалистического языковедения, в подходе к языку как надбазисной культуре и особенно в критике идеалистических позиций индоевропеистов, претендовавших распространить свои методы исследования также на другие системы языков. Все эти школы с выдвижением примата либо формы, либо духа, либо социального психологизма и т.п., с ограниченностью формального метода компаративизма, естественно, не могли стать для нас подлинным языковедением. Материалистической подлинной теории здесь не могло быть, и Н. Марр резко их критиковал. Но удалось ли ему самому создать, хотя бы в общих чертах, в осязательной разработке, подлинную материалистическую марксистскую лингвистику на основе диалектического и исторического материализма, использовав весь накопившийся исследованный материал, на это мы, как видели выше, положительного ответа дать не можем. Многое и многое еще декларативно и умозрительно. Многое только затрагивается, и подлинно марксистской законченной разработки хотя бы главных сторон или проблем языковедения еще нет. Несомненно, тут требуется участие многих марксистов-языковедов и, вероятно, в течение длительного времени.

Но зато роль акад. Н. Марра как армено-грузиноведа и исследователя смежных научных интересов народов Ближнего Востока, особенно яфетических народов Кавказа, огромна и неоспорима. Тут он и языковед, и филолог, и историк, и археолог, а при своей огромной эрудиции и продукции (несколько сот больших и малых работ) явился действительным новатором и основоположником научного нового грузиноведения и арменоведения. Эту его роль нисколько не снижает новое, более обоснованное установление генезиса грузинского языка в связи с кавказскими, данное И. Джавахишвили («Исконный характер и родство картвельского и кавказских языков»), как и моя работа о генезисе армянского языка не как равномерно смешанного «арио-яфетического», как у Н. Марра, а преимущественно «азианического». В то же время факта миграции разных племен и народов мы не отрицаем, он отмечен в отношении англичан (из Германии), болгар (с Волги), венгров, турок и пр., а в очень древнее время и в отношении кимеров, скифов, фригийцев, этрусков (из Малой Азии) и др. О движении кочевников Маркс говорил: «...давление избытка населения на производительные силы заставило варваров с плоскогорий Азии вторгаться в древние культурные государства»[117]. Однако миграцией мы не можем объяснить многие вопросы этногенетического, производственно-культурного и другого характера.

Сейчас вопрос стоит о том, чтобы покончить с застойностью нашего советского языковедения, для чего мы обязаны критически пересмотреть многие наши установки, подходы и теории, в том числе общелингвистические построения концепции акад. Н. Марра. Советская наука должна возобладать и в области языковедения, как в деле конкретного языкостроительства в многонациональной нашей Родине, так и в разработке общелингвистической дисциплины, действительной науки о языке в свете марксистско-ленинской теории и методологии. Даже в старой России мы имели выдающихся по тому времени ученых-лингвистов (Потебня, Шахматов и др.). Сейчас буржуазная лингвистика находится в тупике, и только советская наука имеет все благоприятные условия для своего процветания и господства. Мы всегда должны иметь в виду сказанное товарищем Сталиным: «Наука потому и называется наукой, что она не признает фетишей, не боится поднять руку на отживающее, старое и чутко прислушивается к голосу опыта, практики».

В одном мы должны быть сейчас уверены, что наша дискуссия на страницах «Правды» выявит в этот исторический для советских языковедов момент возможность «правильного направления дальнейшей научной работы в этой области» («Правда»).

 

 

— — —

[105] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 411.

[106] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме. Баку, 1932, стр. 39.

[107] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 370 – 371.

[108] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 100.

[109] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 100.

[110] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 98.

[111] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 98.

[112] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 99.

[113] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 103.

[114] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 121.

[115] Ф. Энгельс. Анти-Дюриг, 1932, стр. 58.

[116] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 71.

[117] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. IX, стр. 278.

 

 

 


 

А. Попов

Доктор исторических наук

Ленинградский государственный университет

 

НАЗРЕВШИЕ ВОПРОСЫ СОВЕТСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Как пользоваться научным наследием Н.Я. Марра

«Пятнадцать лет советской жизни представляют собой пробег такой скорости, что им отмерена длительность целого века с содержанием, создающим на наших глазах эпоху мировой значимости, историческую эпоху, не редчайшую, но единственную»[118].

Эти выразительные слова Н.Я. Марра из доклада «Сдвиги в технике языка и мышления» (издан в 1933 г.) с особой силой приложимы к тому творческому пятнадцатилетию советской науки, которое протекло со времени смерти основоположника нового языкознания. Поэтому вполне естественной представляется мысль о необходимости широкого обсуждения основных положений учения Н.Я. Марра – с целью отделения в этом учении бесспорного и подтверждаемого фактами от сомнительного и неверного, не отвечающего той реальной действительности, которая заключена в конкретном языковом материале, собранном и изученном за последнее время.

Н.Я. Марр неоднократно сам отказывался от своих собственных построений, если видел их несогласие с фактами. Пожалуй, наиболее выпукло выступает эта черта его научной деятельности в работах 1926 года.

Так, в предисловии к выходившему тогда в свет сборнику «По этапам развития яфетической теории» он прямо говорит, что это «сборник... статей, отражающих в большинстве давно или хотя бы недавно минувшие взгляды, для нас в значительной мере... уже отмершие и покойницкие», «своего рода "букет" из павших листьев, уже завядших»[119].

Почти в каждой марровской статье 1926 года мы находим резкие и категорические заявления о полной смене методов работы, самой постановки вопросов и т.д. Н.Я. Марр говорит в это время о ряде сдвигов и поворотов, о новом освещении фактов, прежде им же толковавшихся иначе, о диаметрально противоположных объяснениях и т.п.

Не останавливаясь на других многочисленных высказываниях Н.Я. Марра в этом духе, заметим только, что повороты в его творчестве наблюдались и раньше и позже 1926 года, так что мы указали этот год лишь в качестве наиболее выразительного момента изменчивости многообразной деятельности знаменитого языковеда.

Уже из сказанного совершенно очевидно, что нельзя пользоваться на одинаковых основаниях всем научным наследием Н.Я. Марра, тем более, что сам он вначале выступал как буржуазный ученый и только впоследствии стихийно примкнул к марксистско-ленинской точке зрения. Серьезные недочеты в работе советских языковедов в значительной мере связаны именно с тем, что многие из них не отделяют в этом наследии ценнейшие достижения покойного академика от его ошибочных положений, от многих из которых он сам отказался около 25 лет назад.

Неумение разобраться в марровском наследии, к сожалению, наблюдается даже среди части специалистов-языковедов, не говоря уже о представителях других наук, и объясняется существованием еще в среде советских ученых отдельных вульгаризаторов-формалистов, не сумевших подняться до подлинного понимания исторического и диалектического материализма. Обстоятельство это очень серьезно. И поэтому начатая на страницах «Правды» дискуссия весьма своевременна и необходима.

Статья проф. Арн. Чикобава – очень острая, резкая и нужная – ставит, по нашему мнению, некоторые вопросы не совсем в надлежащей плоскости. Мы не собираемся вступать в прямую полемику с автором и ограничимся лишь посильным освещением нескольких насущных вопросов сегодняшнего дня.

 

Два разряда вопросов, которыми занимался Марр

Мысли Н.Я. Марра чрезвычайно многообразны и разносторонни. Тем не менее, если отвлечься от частностей, можно разделить основные вопросы, его занимавшие и относящиеся к собственно языковедческим, на два разряда.

К одному из них относится все то, что связано с начальным возникновением, с происхождением языка вообще, с «очеловечением обезьяны» под влиянием примитивных трудовых процессов, самые первые шаги человечества в этом направлении.

Во второй разряд следует поставить все вопросы, связанные с изучением постепенного развития и распространения звуковых языков и языковых систем в относительно позднее время (примерно с так называемой ориньякской эпохи – около 25 – 30 тысяч лет тому назад).

Естественно, что все вопросы первого типа очень спорны и представляют такие огромные трудности для окончательного решения, что рассчитывать здесь на убедительные для всех результаты в ближайшее время вряд ли возможно. Вероятно, пройдут еще многие годы, прежде чем человечество научится сколько-нибудь разбираться в вопросе о возникновении первых связных жестов и простейших членораздельных звуков – начальной ручной и начальной звуковой речи на земле.

Первая попытка осмыслить эти чрезвычайно древние явления как-то более или менее наглядно принадлежит Н.Я. Марру и сводится в основном к учению о первичных элементах, которые он и пытался обнаружить в лексике ныне существующих языков с помощью так называемого «палеонтологического анализа» («анализ по элементам»).

Несмотря на чрезвычайное остроумие основной мысли, практически эта попытка не могла дать ничего ценного ввиду крайней «изношенности», «стертости» древних корней за их долгую жизнь, усложнению состава почти любого слова различными суффиксами и префиксами и т.п., т.е. общей затемненностью древних явлений вследствие наслоения новых, более мощных. Вдобавок сам Н.Я. Марр долго колебался в выборе числа элементов, назначая то 12, то 3, то 5 таких первичных единиц; наконец, он остановился на четырех – из чисто эмпирических оснований, причем сам признавал, что не может дать объяснения, почему их именно четыре. Следует сказать, что очень многие лица – языковеды, археологи, этнографы, историки – пробовали включать «четыре элемента» в свою работу, невзирая на предупреждения самого Н.Я. Марра, что происхождение элементов относится ко времени господства дозвуковой речи, что формальный палеонтологический анализ «вводит сплошь и рядом в безграничное число заблуждений»[120], что «использовать яфетическую теорию в истории... очень трудно»[121].

К сожалению, все эти предупреждения не подействовали, и «элементный анализ» в руках разного типа вульгаризаторов, понятия не имеющих о сложности относящихся сюда вопросов, приобрел совершенно уродливые формы.

В этом отношении приходится полностью согласиться с проф. А. Чикобава и считать, что одним из основных недостатков нашей языковедческой работы является извращение, нелепое применение «элементов» отдельными вульгаризаторами – даже до сего времени, – несмотря на неоднократные выступления против этого в печати такого авторитетного лица, как акад. И.И. Мещанинов, много раз заявлявшего, что этим упражнениям должен быть положен конец.

Не касаясь других задач, поставленных Н.Я. Марром в связи с попытками объяснить начальное возникновение речи, перейдем к вопросам второго типа, связанным с изучением позднейшего распространения и развития языков и их систем.

Здесь заслуги Н.Я. Марра огромны. Однако для надлежащего понимания этого совершенно необходимо знание большого фактического материала многих языков разных систем. Это обстоятельство является причиной полной недооценки многими лицами или превратного понимания замечательных идей Н.Я. Марра в данной области. Разумеется, и здесь кое-что уже устарело за эти 15 лет и должно быть переработано, но основные линии нарисованной Н.Я. Марром картины, несомненно, верны, что может быть подтверждено огромным фактическим материалом различных языков.

Здесь не место входить в подробности по этому поводу. Скажем только то, что никакого отношения к «четырем элементам» и другим недоказуемым или неверным положениям эта картина не имеет. Что касается единства глоттогонического процесса и стадиальности в развитии языков, то следует сказать о весьма большой условности этих понятий, которые могут быть с достаточной силой применены лишь для очень ранних состояний человеческого мышления и человеческой речи. В позднейшее время в языках остались только незначительные пласты от таких ранних состояний – пласты, которые с великим трудом могут быть выделены в результате кропотливого научного исследования, а то и совсем не обнаруживаются.

Следует, между прочим, помнить, что Н.Я. Марр в последние годы жизни гораздо осторожнее применял термин «стадиальность». В более ранних его работах мы встречаемся с явлениями другого рода: он сознательно допускал своеобразные «перегибы палки», по его собственному выражению, считая это «неизбежным методологическим приемом»[122].

Поэтому далеко не всё в этих ранних работах надо понимать буквально. Тем более трудно согласовать в точности между собой многие определения и термины Н.Я. Марра, что к указанным преувеличениям («перегибам палки») добавляется также упоминавшаяся выше быстрая эволюция его взглядов, не позволяющая видеть в его трудах законченную формально теорию, дающую ответ на все нужные вопросы. Он и сам говорил об этом, и не раз.

 

Взять ценное, отбросить устаревшее

Никто из советских ученых не может отрицать огромных заслуг Н.Я. Марра в различных отделах языкознания. Эти заслуги, разумеется, вовсе не ограничиваются областью кавказоведения, а являются несравненно более широкими и принципиальными. (Мы не затронули многого из несомненных и важных достижений Н.Я. Марра принципиального характера, как и многих из его существенных ошибок. Излагать все это в пределах газетной статьи нет возможности).

Речь должна идти не об отказе от всех или большей части общих идей и результатов Н.Я. Марра, а о том, каким образом из огромного научного наследия покойного ученого выбрать то, что действительно представляет ценность, отбросив устаревшее и ошибочное, вроде пресловутых «классов» («классово-племенных образований» – по выражению Н.Я. Марра) в доклассовом обществе (палеолитическом!). Эта задача очень трудна, но выполнима; для этого потребуется, между прочим, и новое издание работ Н.Я. Марра, так как существующее совершенно непригодно для пользования благодаря тому, что статьи в нем расположены без всякого порядка и лишены редакционных пояснений и примечаний, что оставляет молодого неопытного читателя в совершенно беспомощном состоянии на произвол могучей, но бурной и далеко не всегда последовательной, вечно ищущей марровской мысли. Особенно неудовлетворительно составлен V том «Избранных работ», содержащий и наибольшее число устарелых статей. К тому же следует добавить, что конкретные примеры, приводимые Н.Я. Марром в подтверждение его часто очень глубоких идей, в большинстве случаев совершенно неудачны и неудовлетворительны. Это и понятно: ему некогда было подыскивать тщательно отточенные образцы, – в пылу борьбы он использовал первое попавшееся оружие. Все это показывает, что рекомендовать начинающему «безразборное» чтение работ Н.Я. Марра нельзя: это может принести больше вреда, чем пользы.

 

Об историко-сравнительном методе

Необходимо коснуться вопроса об историко-сравнительном методе в языкознании, затронутого и проф. А. Чикобава. Н.Я. Марр никогда не отрицал законности такого метода. Напротив, он предлагал даже расширить его применение и создать сравнительную грамматику различных систем. Тем не менее он высказывался неоднократно против того злоупотребления формальными звуковыми соответствиями в пределах какой-либо одной системы языков, которое наблюдается и сейчас среди зарубежных лингвистов (особенно индоевропеистов и отчасти у финно-угроведов). В высказываниях Н.Я. Марра по поводу этого метода было немало перегибов, но было и есть очень много ценного и бесспорного. В частности, именно ему мы обязаны отказом от восстановления «праязыков» фантастических «пранародов». Только его идеи позволяют понять по-настоящему ошибочность этого рода схем, основанных на возведении ряда языков системы к общему языку-предку, который рисовался в виде основного ствола, от которого отошли впоследствии ответвления – отдельные языки данной системы. Истинный процесс складывания языков несравненно сложнее этой грубой и даже прямо неверной картины, – только Н.Я. Марр установил это. Однако, благодаря его резким нападкам на сравнительный метод индоевропеистов, у многих работников языковедения создалось впечатление, что всякая «компаративистика» подлежит строжайшему изгнанию. Это, конечно, неверно и с той точки зрения, которой придерживался Н.Я. Марр, так как без сравнения форм разных языков, и притом именно в историческом плане, научного языкознания быть не может.

Не следует только придавать слишком большого значения формально-фонетическим соответствиям без семантического анализа и учета подлинных исторических условий возникновения или распространения данного слова, данной грамматической формы и т.п. Не следует также отказываться от рассмотрения заметных – словарных и иных – сходств в материальном составе и строе языков разных систем. Тогда и будут выполнены те требования, которые предъявлял к лингвистам Н.Я. Марр, желавший только отказа языковедов от узкого формального компаративизма индоевропеистов чересчур правоверного толка, с которыми ему приходилось бороться, а не отказа от сравнительного метода вообще. Поэтому, вопреки проф. А. Чикобава, мы считаем этот метод действенным и в новом учении о языке, – только в принципиально новой, совершенно иной редакции, позволяющей говорить уже о некотором приближении лингвистики к подлинной истории языка – в смысле точности метода исследования.

К сожалению, Н.Я. Марру при его бурной и разносторонней деятельности было просто невозможно дать образцы подобного сравнительного исследования нового типа, а среди его учеников и последователей не нашлось людей со вкусами в этом направлении. Кроме того, такой ученый, как акад. И.И. Мещанинов, заместивший Н.Я. Марра, увлек своих многочисленных учеников преимущественно в глубокое изучение синтаксиса, само по себе весьма важное и интересное, но являющееся лишь одной стороной дела; это не давало толчка к полному развитию сравнительного метода в том смысле, о котором говорилось выше. Здесь работа еще впереди, но, конечно, не в рамках «анализа по элементам» и не с перспективой возвращения к праязыковой схеме.

 

* * *

Из сказанного, по-видимому, достаточно ясно, что большое научное наследие Н.Я. Марра состоит из весьма неравноценных частей. Нельзя отвергать богатство, заключенное в этом наследии, но нельзя и слепо, формально считать неизменяемым, непогрешимым все то, что говорил и писал основатель общего учения о языке.

Если мы станем на единственно правильный путь серьезной и трезвой оценки больших достижений и значительных ошибок Н.Я. Марра, советские языковеды быстро добьются устранения тех недочетов, о которых идет речь. Этот путь нам известен – к нему ведет ленинско-сталинское учение об историческом процессе, частью которого должно явиться и учение о языке.

 

 

— — —

[118] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 427.

[119] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 1.

[120] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 17.

[121] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 174.

[122] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 118.

 

 

 


 

= 6 ИЮНЯ =

 

— — —

 

ОТ РЕДАКЦИИ

Продолжаем публиковать статьи, поступившие в «Правду» в связи с дискуссией по вопросам советского языкознания. Сегодня мы печатаем статью академика В. Виноградова «Развивать советское языкознание на основе марксистско-ленинской теории».

 

 

— — —

 

Академик В. Виноградов

 

РАЗВИВАТЬ СОВЕТСКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ НА ОСНОВЕ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ТЕОРИИ

 

 

Роль акад. Н.Я. Марра в истории советского языкознания

Советская наука о речевой культуре, о языке как непосредственной действительности мысли (К. Маркс и Ф. Энгельс), как важнейшем средстве человеческого общения (В. Ленин), как орудии развития и борьбы (И. Сталин) должна занимать важное, почетное место в ряду тех общественных наук, которые призваны, руководствуясь точным знанием законов развития общества, активно содействовать строительству новой, социалистической культуры человечества.

Перед советским языкознанием – в свете философии диалектического и исторического материализма, в свете учения Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина – глубже и шире раскрыты общие перспективы исследования исторических закономерностей развития человеческого языка вообще и отдельных языков мира в частности.

На новых путях марксистского исследования, естественно, должны были подвергнуться критическому пересмотру, переоценке и преобразованию все основные понятия и категории буржуазной лингвистики. Остро и неотложно встала задача создания общей теории материалистического, марксистского языкознания.

Эту задачу одним из первых лингвистов нашей страны вскоре после Великой Октябрьской социалистической революции осознал акад. Н.Я. Марр. Он смело взялся за ее осуществление.

Ученый необычайно широкого научного кругозора, историк, этнограф, археолог и лингвист, прекрасно знавший много разносистемных языков, Н.Я. Марр энергично стал расчищать пути для построения общего материалистического учения о языке. Он стремительно преодолевал старые научные традиции, мужественно признаваясь в своих многочисленных прежних и – не менее многочисленных – новых ошибках и освобождаясь от них.

Роль акад. Н.Я. Марра в разработке советского языкознания очень велика. Он первый из лингвистов дореволюционной формации освободился от многих предрассудков буржуазно-идеалистической науки о языке и вступил в ожесточенную, непримиримую борьбу с ними во имя материалистической лингвистики. Он стремился разрушить всю систему буржуазного формального сравнительно-исторического языкознания и противопоставить ей новую универсальную сравнительно-историческую концепцию, описывающую с материалистической точки зрения – на основе фактов самых разнотипных и далеких друг от друга языков – общие пути стадиального развития речи и диалектически связанного с ней мышления, начиная от стадии возникновения звукового языка.

Нельзя не удивляться великому дерзанию советского ученого, грандиозности его замыслов и значительности достигнутых им результатов. Имя Н.Я. Марра вошло в историю советской филологической науки как имя смелого новатора, творца новой материалистической концепции развития человеческого языка, основателя широко разветвленного, разбившегося на множество потоков лингвистического течения.

Хотя мы, современные советские лингвисты, на многое в области языкознания уже не можем смотреть глазами Н.Я. Марра, но всем нам акад. Марр в той или иной степени помог и помогает по-новому увидеть и осознать цели, задачи и пути советского языкознания.

Советские лингвисты так или иначе продолжают дело акад. Марра, когда они в борьбе с буржуазно-идеалистическим языкознанием строят материалистическую лингвистику, опирающуюся на марксизм-ленинизм.

В истории развития советского языкознания Н.Я. Марр, бесспорно, занимает первое место среди лингвистов нашей страны.

В силу этого последователи великого советского ученого стали обращать его учение в догму и начали рассматривать акад. Марра, как обязательного, необходимого посредника между всеми советскими лингвистами и классиками марксизма-ленинизма даже в тех вопросах, которых сам акад. Н.Я. Марр совсем не касался.

На учении Н.Я. Марра, сложном, противоречивом и во многих направлениях очень далеком от практических задач современного филологического образования, без всякой его критической оценки в последние годы стала воспитываться вся советская лингвистическая молодежь и усваивать это учение как полное выражение марксистско-ленинского языкознания. В связи с этим возник разрыв между той общей теорией языкознания, которая усваивалась молодыми исследователями, и между теми актуальными, еще не решенными, нередко вновь возникающими из живых потребностей советской культуры вопросами и задачами их узкой лингвистической специальности, с которыми они сталкивались на каждом шагу в своей научной практике и на которые не находили ответов в учении акад. Н.Я. Марра.

«Застой в развитии советского языкознания» («Правда», 9 мая 1950 г.) стал очевиден широким кругам советской общественности.

 

Три взгляда на значение учения акад. Н.Я. Марра

Если проникнуть сквозь чащу слов о двух направлениях в советском языковедении к живому конкретно-историческому многообразию научных течений в области советской науки о языке, то, отбрасывая в сторону пережиточные, архаистические явления и настроения среди наших лингвистов, следует признать, что у советских языковедов резко обозначились три основных взгляда на учение акад. Н.Я. Марра и на его значение для современного советского языкознания.

I. Согласно первой точке зрения марксистская общая теория языка уже создана акад. Н.Я. Марром. Остается только применять ее к разным языкам, к исследованию разных конкретных лингвистических вопросов, как бы «дополнять ее основы».

Вот формулировки наиболее типичные:

«Новое учение о языке, основанное на марксистско-ленинской методологии, является общей и единственной научной теорией для всех частных лингвистических дисциплин».

«...Единственно научное языкознание – новое учение о языке. Другого марксистского языкознания не существует и не может существовать».

«В политическом отношении учение Н.Я. Марра, рожденное советским строем, является (в специфических речевых материалах) составной и органической частью идеологии социалистического общества»[123]. (Подчеркивания в цитатах принадлежат мне. – В.В.). Если исключить невразумительную ссылку на «специфические речевые материалы», то останется утверждение, что всякий советский человек, всякий член социалистического общества должен следовать во всех вопросах языкознания слепо и беспрекословно учению Н.Я. Марра.

«Огромные материалы, накопленные старым языковедением», можно критически использовать только на основе методологии учения Н.Я. Марра, на основе марксизма-ленинизма. И тут если и не ставится знак равенства между методологией учения Н.Я. Марра и марксизмом-ленинизмом, во всяком случае марксизм-ленинизм стоит на втором месте.

Этот взгляд на учение акад. Н.Я. Марра противоречит тем призывам, с которыми сам акад. Марр обращался к своим ученикам. Акад. Марр решительно боролся с «пассивным усвоением» своих работ.

Представители этого взгляда в общесоюзном масштабе довольно многочисленны.

II. Согласно второй точке зрения устои марксистского языкознания заложены и закреплены в трудах Н.Я. Марра; марксистско-ленинское учение о языке во всех его основных теоретических положениях может быть создано только на основе концепции акад. Н.Я. Марра, только на основе творческого развития его наследия. В соответствии с этим новое учение о языке Н.Я. Марра «продолжает развиваться и уточняться»[124].

В качестве одного из основных «уточнений» была в конце 30-х годов произведена замена или, вернее, подмена палеонтологического анализа Н.Я. Марра по элементам таким же антиисторическим, формально-сравнительным анализом так называемого «строя предложения» в языках разных систем. Об этом акад. И.И. Мещанинов писал так: «Палеонтологический анализ по... четырем элементам отпал еще десять лет назад, как не соответствующий основным положениям этого анализа. Палеонтологический подход к языку предусматривает качественные в нем сдвиги. Этим последним должны были подвергнуться и изначальные корнеслова. В поступательном ходе исторического процесса они обратились в основы разросшегося состава слов. При таких условиях упомянутые четыре элемента могли (? – В.В.) оказаться действующими только в определенном периоде развития человеческой речи. Эти начальные ее периоды интенсивно изучались самим Марром. Последователи его за истекшие 10 – 15 лет сосредоточили свои работы преимущественно над исторически зафиксированными языками письменной и устной речи и в особенности над современным их состоянием. В такие рамки и заключился палеонтологический анализ, ограниченный прослеживанием наблюдаемого движения языковых форм в каждом отдельном языке и в сравнительных сопоставлениях идущего процесса по отдельным, разносистемным группам языков»[125].

Показательна в этом заявлении неопределенность и «обтекаемость» решения вопроса: столь существенный для учения Н.Я. Марра палеонтологический анализ «отпал еще десять лет тому назад» и в то же время он не отпал, он применяется, но «заключился» в узкие рамки. Какие же это рамки? С одной стороны, это – «прослеживание движения языковых форм в каждом отдельном языке». Но ведь этим с начала XIX в. занималась всякая история языка, независимо от методологических основ ее построения, и никогда это занятие не называлось «палеонтологическим анализом акад. Н.Я. Марра». Точно так же «сопоставительное» изучение формально-грамматической типологии разносистемных языков имеет мало общего с марровской палеонтологией речи. Итак, марка Марра остается, но вкладывается иной смысл во весь круг соответствующих вопросов. От Марра тут унаследован только общий принцип сопоставления и сравнения строя разносистемных языков.

В соответствии с этим термин Марра – «палеонтологический анализ» – нередко получает у этой группы представителей нового учения о языке смысл, прямо противоположный тому, который вкладывал в этот термин сам акад. Н.Я. Марр. Например, в статье «Проблема стадиальности в развитии языка» акад. И.И. Мещанинов пишет, что анализ семантики слова, анализ значения морфологического показателя (например, образование наречий «тайком», «искони» и т.п. из существительных), анализ перехода слова из одной части речи в другую и пр. проводится «над отдельным явлением в его исторически зафиксированной жизни. Это будет то, что мы обычно именуем палеонтологическим анализом...»[126]. В этом случае «палеонтологический анализ» ничем не отличается от того, что традиционное формальное сравнительно-историческое языкознание именует историческим анализом слова, формы и т.д. Даже признак качественного сдвига в значении или функции слова и пр. тут выражен не ярче, чем во многих концепциях буржуазного сравнительно-исторического языкознания.

Нередко в этой связи делаются признания: «Формальное описание языкового строя не должно давать почвы для одностороннего углубления в узко формальный анализ. Марр требовал выявления в изучаемой форме ее содержания, ее социального назначения, что недостаточно еще оттеняется в научных исследованиях»[127].

Таким образом, исходя из некоторых положений акад. Н.Я. Марра, представители этого разветвления нового учения о языке «развивают и уточняют» основные идеи Марра так своеобразно, что в них не остается ничего или почти ничего марровского. На деле получается, что марксистское языкознание еще не было построено Н.Я. Марром и фактически не может быть построено только на основе его учения.

Еще одна иллюстрация.

На основе формально-типологического сравнения разносистемных языков была построена представителями этого разветвления нового учения о языке схема «стадиального» развития строя предложения. Эта формально-синтаксическая «стадиальность» развития конструкций предложений – совсем не та стадиальность, что в учении акад. Н.Я. Марра. Конечно, разграничение нескольких типов конструкций предложения, свойственных разным языкам мира, важно для языкознания. Но класть тот или иной тип конструкции предложения в основу характеристики всей структуры языка и по этому признаку определять стадию его развития – неисторично. В этом случае конкретное историко-материалистическое изучение всего синтаксического строя языка подменяется анализом субъектно-объектных отношений внутри одного типа предложения (т.е. выяснением отношений субъекта и предиката, проще: сказуемого к подлежащему и дополнению). Больше того: этот анализ не требует от исследователя осмысленного, живого знания анализируемого языка, т.е. его социального понимания.

Один из сторонников этого формально-лингвистического занятия признается: «Получалась явно неполная картина: субъектно-объектный строй предложения отождествлялся со строем языка в целом»[128]. Вместе с тем, общеизвестно, что разные типы конструкций предложения (а следовательно, как бы и разные стадии развития строя предложения) могут сосуществовать в одном и том же языке, например, в современном грузинском или чукотском. По этому поводу проф. А.С. Чикобава справедливо заметил: «По-видимому, построение стадиальной схемы может привести к реальным результатам лишь в том случае, если она будет строиться не дедуктивно и a priori, а индуктивно, по языкам, с полным учетом истории этих языков...»[129].

Естественно, что под влиянием неоспоримых лингвистических фактов акад. И.И. Мещанинову в 1947 году пришлось отказаться от своей формально-стадиальной схемы развития строя предложения. Он убеждается в том, что, с одной стороны, строй предложения внешне может оставаться тем же, но «изменяется его понимание»; следовательно, смысловой стороне предложения до этого уделялось очень мало внимания. С другой стороны, разные конструкции предложения сосуществуют в одном и том же языке. Следовательно, «стадиальные состояния и сдвиги» еще не определены. «Устанавливать стадиальные состояния и сдвиги, при всей сложности их диалектической обусловленности, следует... прежде всего анализом исторического хода развития языка на конкретных и точно проверенных материалах каждого отдельного языка...» (с сравнительными экскурсами в сторону языков других систем). «Стадиальные переходы могут прослеживаться на материалах отдельных языков, даже отдельных языковых групп (семей). Может быть, удастся выявить и общую схему стадиальных переходов»[130].

Намечается новый путь изучения стадиальности: изучение данного языка в его истории, затем – сравнение языков одной группы (системы) и уже на последнем этапе – сравнение языков разных систем в их стадиально-типологических аналогиях. Тогда и «уточнится понятие стадии».

Само собой разумеется, что этими критическими замечаниями отнюдь не снимается марксистская, историко-материалистическая постановка вопроса о стадиальности в развитии языка и мышления, обусловленном законами развития общества. Ведь к проблеме стадиальности развития языка (правда, с идеалистических позиций) подходил еще А.А. Потебня в 60 – 80-е годы XIX в.

Таким образом, «проблема стадиальности в развитии языка» в новой постановке, в корне отличной от учения Н.Я. Марра о стадиях развития языковой семантики, терпит крах. Необходимо и тут обратить особенное внимание на полную замену учения акад. Н.Я. Марра о стадиальности развития лексики и семантики языка в связи с развитием общества совсем другим формальным учением о стадиальности развития конструкций предложения. Остался тот же термин, но он наполнился совсем иным содержанием.

Даже в редакционной статье «Известий Академии наук СССР, Отделения литературы и языка» (1949, т. VIII, в. 6, «Современное положение и задачи советского языковедения») было заявлено, что «почти совершенно прекратилась разработка проблем стадиальности в истории языков мира с позиций, намеченных акад. Н.Я. Марром» (стр. 506).

Таким образом, развитие и уточнение учения акад. Н.Я. Марра по многим основным вопросам пока еще не дало таких достоверных и вполне ощутительных результатов, которые можно было бы смело излагать в университетской аудитории под именем марксистско-ленинской общей теории языка (ср. эволюцию взглядов акад. И.И. Мещанинова по книгам «Новое учение о языке», «Общее языкознание» и «Члены предложения и части речи»).

Между тем, некоторые лингвисты механически объединяют очень разные точки зрения под именем одной «концепции "Нового учения о языке", созданной Н.Я. Марром и И.И. Мещаниновым и представляющей советское марксистское языкознание»[131].

Все это – лишь иллюстрация мысли, что многие из представителей нового учения о языке в своей научной деятельности не реализуют возможности разрешения основных вопросов общего языкознания только на основе учения Н.Я. Марра и фактически отступают от главных его положений. Для них важна проблематика Марра, но не его методология. То же, что они догматически признают в конкретном лингвистическом учении Н.Я. Марра, чаще всего лежит за пределами их прямых, реальных научно-исследовательских интересов (учение Марра о происхождении языка, о ручной и звуковой речи, общий принцип стадиальности развития языка, иногда сравнительно-палеонтологический анализ и т.п.).

Ряд очень общих и во многом очень ценных идей Н.Я. Марра о языке и мышлении, о языке и обществе, представляющих собой попытку применения учения классиков марксизма-ленинизма к теории языкознания, но иногда ведущих к явно ошибочным выводам вследствие антиисторического понимания классовости языка, а затем – отрицание генеалогической классификации языков («теории праязыка»), призыв к сопоставлению разносистемных языков, стремление (у большинства языковедов этого типа почти совсем угаснувшее) «увязывать» лингвистику с историей, археологией и этнографией – еще не исчерпывают, конечно, всей сущности и всего содержания марксистского языкознания.

«Развиватели и уточнители» учения акад. Н.Я. Марра отходят от него в разных направлениях. Они обращаются за идеями к А.А. Потебне, А.А. Шахматову, к зарубежным буржуазным лингвистам – И. Триру и др. По делам их, т.е. по их работам, можно узнать, что в своей научно-исследовательской практике они не признают возможности ограничиться общей теорией языка, созданной Н.Я. Марром. Однако они взывают к имени Марра даже тогда, когда отрицают основные его выводы и принципы. Имя Н.Я. Марра им кажется достаточным ручательством за марксистскую сущность всех их теорий.

III. Согласно третьей точке зрения марксистско-ленинское общее языкознание не может замкнуться в рамках так называемого нового учения о языке и опираться только на него. Новое учение о языке не разрешило всех проблем марксистского теоретического языкознания; многих из самых актуальных, насущных проблем нашей советской современности оно даже и не поставило (например, о языке социалистической нации, об основных закономерностях развития языков социалистических наций, об образовании языков буржуазных наций, об общем литературном языке народа в период до образования нации и многие др.). Решение многих вопросов, предложенное акад. Н.Я. Марром, а затем и его последователями разных направлений, не может считаться окончательным и марксистским. Существеннейшие понятия и категории марксистско-ленинского языкознания в учении акад. Н.Я. Марра или вовсе не получили никакого освещения или представлены в явно ошибочном, искаженном толковании, противоречащем учению Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина.

Творческая разработка марксистско-ленинского учения в трудах И.В. Сталина за последние пятнадцать лет, протекшие после Марра, все углубляющееся у нас изучение философии марксизма-ленинизма, возросший интерес к проблемам диалектической логики, успехи советской исторической науки – все это не может не отразиться на коренном изменении самой постановки многих лингвистических проблем – сравнительно с тем периодом советской эпохи, когда жил и творил акад. Марр. Почему же марксистское исследование всех общих языковедческих проблем, и тех, которые ошибочно разрешены Н.Я. Марром (например, вопрос о происхождении языка, об едином языке будущего человечества, об исторических закономерностях развития языка в доклассовом и классовом обществе и т.п.), и тех, которые еще не разрешены и даже не поставлены акад. Н.Я. Марром, – должно считаться творческим развитием лингвистического наследия Н.Я. Марра, а не просто – построением марксистского языкознания на основе учения Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина?

Особенно трудно замкнуться в рамках нового учения о языке тем лингвистам, которые занимаются изучением современных языков, конкретной истории отдельного языка – в связи с историей народа или исследованием группы (семьи) ближайше родственных языков. Таких лингвистов у нас большинство. В учении акад. Н.Я. Марра можно найти множество острых, интересных, ценных мыслей, относящихся ко всему этому кругу вопросов, но здесь нельзя найти ни точного и полного диалектико-материалистического определения тех лингвистических или исторических понятий, из которых должен исходить исследователь-языковед такого типа, ни широкого, последовательного, вполне удовлетворяющего требованиям современной марксистской науки построения истории какого-нибудь языка или группы (семьи) языков. Например, славянское языкознание у нас явно нуждается в оживлении и обновлении. Можно решительно утверждать, что учение акад. Н.Я. Марра конкретно не ответило и не может ответить на вопрос о том, как изучать славянские языки в их истории, в их связях, взаимодействиях, дроблениях и расхождениях с древнейших времен, со времени образования самой семьи славянских народов и языков.

Понятия «социального схождения» и «социального расхождения» языков – очень общи и исторически неопределенны. Акад. Н.Я. Марром не выяснены основные типы и закономерности таких схождений и расхождений в разные эпохи развития человеческого общества, при разных социально-экономических формациях, при разных типах производственных отношений, во всем многообразии конкретно-исторических условий. Нельзя признать ясным «вывод», сделанный из этих общих положений Н.Я. Марра акад. И.И. Мещаниновым (заменяю в цитате ссылку на романские языки соответствующими параллелями из славянских языков): «Если славянские языки, в том числе русский и украинский, образовались в итоге смешения ряда других языков и дали многие моменты схождения, то в этих сблизившихся языках, названных славянскими, участвовали сходные компоненты, так же как участвовали они в образовании соответствующих народов, позднее наций. Этим и обосновывается исторически образовавшееся схождение языков, классифицируемых по группам» («Правда» от 16 мая 1950 г.).

Трудно представить себе, что даст этот «вывод» аспиранту или студенту-слависту. А вот что он дает ученому лингвисту и вот как применяется этот принцип схождения и расхождения разных языков в конкретной практике: проф. Н.Ф. Яковлев в своей «Грамматике литературного кабардино-черкесского языка» (1948), касаясь вопроса о древней связи черкесских племен, носителей языка аморфного строя (этот аморфный строй адыгейского языка «был еще жив и достаточно силен» даже в XIII – XV вв. н.э., но связан, по Яковлеву, со стадией дикости народа – «до появления и развития пастушеских племен»), с восточными славянами, пишет: «Название городов Черкассы на Украине, Новочеркасск в Придонье служат доказательством участия черкесских (адыгских) этнических элементов в образовании украинского народа»[132].

Все такого рода суждения и выводы нередко ставят исследователя истории славянских языков в тупик, и не приходится очень удивляться застою в области советского славянского языкознания.

Не следует удивляться и тому, что многие советские исследователи конкретных языков, не находя в учении акад. Н.Я. Марра твердых ответов на волнующие их вопросы, а предлагаемые акад. Н.Я. Марром поиски этих решений добросовестно считая для себя неосуществимыми, непосильными (вследствие незнания или недостаточного знания многих других иносистемных языков в их истории), иногда в своей конкретной исследовательской работе идут по пути наименьшего сопротивления, отдаются во власть отечественных буржуазных лингвистических традиций или неразумно зовут на помощь себе иноземных «варягов» – обращаются к «теориям» западноевропейских лингвистов идеалистического толка.

Конечно, все такого рода антимарксистские заблуждения, отклонения от широкой дороги советского материалистического языкознания (в них и я повинен) нужно решительно, строго, основательно, с полным знанием дела критиковать и отвергать.

Нельзя думать, что учение акад. Н.Я. Марра является единственной панацеей от всех этих лингвистических болезней. Например, в области исследования истории русского литературного языка углубленное изучение трудов классиков марксизма-ленинизма, самостоятельное творческое применение их к неисследованным вопросам истории языка, сочетание лингвистических интересов с культурно-историческими, философскими и литературоведческими дает больше, чем учение Н.Я. Марра, почти совсем не касающееся вопроса об исторических закономерностях развития литературных языков с точки зрения историко-материалистической.

Итак, не следует отказываться от всего того теоретически ценного и практически полезного, что есть в работах акад. Н.Я. Марра. Необходимо, критически пересмотрев все его лингвистическое наследие, учтя в высшей степени ценный научно-исследовательский опыт Марра и, одновременно, его вульгарно-материалистические ошибки в общелингвистических теоретических построениях, строить марксистско-ленинскую лингвистику свободно от всяких пут на основе трудов классиков марксизма-ленинизма, достижений советской исторической и философской науки, посредством дружных совместных усилий советских лингвистов, обязанных овладеть методом материалистической диалектики.

В эту широкую программу, как ее часть, естественно, войдет и задача творческого развития и критической переработки лингвистического наследия акад. Н.Я. Марра.

 

Об отношении к дореволюционному лингвистическому наследству

В зависимости от разных точек зрения по вопросу о том, создано ли уже у нас марксистское языкознание или оно еще в процессе созидания, находится оценка достижений предшествующей истории русской отечественной науки в области языкознания. Значительной частью представителей нового учения о языке почти вся предшествующая русская филологическая наука отрицается. Делаются некоторые «послабления» лишь для Ломоносова и Потебни, а Н.Г. Чернышевский рассматривается как предшественник Н.Я. Марра. Взгляды и достижения отдельных русских лингвистов прошлого анализируются не в их сложных противоречиях – в связи с их общим мировоззрением, как отражением социально-исторических условий общественной жизни, классовой борьбы, не в связи с конкретно-историческим изучением борьбы материалистических и идеалистических идей в истории русской общественной мысли и в истории русской филологической науки, а лишь «на основе методологии учения акад. Н.Я. Марра». Поэтому даже вопросы приоритета русской филологической науки прошлого, во многих областях лингвистического исследования шедшей далеко впереди западноевропейского буржуазного языкознания, перед последователями Н.Я. Марра не возникают. Их отрицание формально простирается на всю теоретическую область русского дореволюционного языкознания. Само собой разумеется, этим отрицанием нисколько не исключается следование (иногда очень некритическое) за теориями и положениями русских буржуазных лингвистов, например, в области синтаксиса за работами А.А. Потебни, А.А. Шахматова и других.

Сам акад. Н.Я. Марр нисколько не повинен в таком пренебрежительном отношении к истории русской отечественной филологической науки. Однако ни в какой другой области советских гуманитарных наук не распространено такое нигилистическое отношение к достижениям русской дореволюционной филологии, как в области языкознания. Между тем, после дискуссий последних лет по идеологическим вопросам мы все помним слова тов. А.А. Жданова о марксистской философии:

«Марксистская философия... представляет собой инструмент научного исследования, метод, пронизывающий все науки о природе и обществе и обогащающийся данными этих наук в ходе их развития. В этом смысле марксистская философия является самым полным и решительным отрицанием всей предшествующей философии. Но отрицать, как подчеркивал Энгельс, не означает просто сказать "нет". Отрицание включает в себя преемственность, означает поглощение, критическую переработку и объединение в новом высшем синтезе всего того передового и прогрессивного, что уже достигнуто в истории человеческой мысли»[133]. С этой точки зрения можно было бы подойти и к надлежащей критической оценке самого учения акад. Н.Я. Марра о языке.

В.И. Ленин писал: «Марксизм отличается... замечательным соединением полной научной трезвости в анализе объективного положения вещей и объективного хода эволюции с самым решительным признанием значения революционной энергии, революционного творчества, революционной инициативы масс, – а также, конечно, отдельных личностей...»[134].

В заключение этой темы об отношении к выдающимся представителям нашей отечественной филологической науки прошлого хотелось бы напомнить некоторым нашим лингвистам-обличителям замечательные слова И.В. Сталина об анархистах: «Они знают, что Гегель был консерватором, и вот, пользуясь случаем, они вовсю бранят Гегеля как сторонника "реставрации"... Для чего они это делают? Вероятно, для того, чтобы всем этим дискредитировать Гегеля и дать почувствовать читателю, что у "реакционера" Гегеля и метод не может не быть "отвратительным" и ненаучным.

Таким путем анархисты думают опровергнуть диалектический метод.

Мы заявляем, что таким путем они не докажут ничего, кроме своего собственного невежества. Паскаль и Лейбниц не были революционерами, но открытый ими математический метод признан ныне научным методом. Майер и Гельмгольц не были революционерами, но их открытия в области физики легли в основу науки. Не были революционерами также Ламарк и Дарвин, но их эволюционный метод поставил на ноги биологическую науку... Почему же нельзя признать тот факт, что, несмотря на консерватизм Гегеля, ему, Гегелю, удалось разработать научный метод, именуемый диалектическим?

Нет, этим путем анархисты не докажут ничего, кроме собственного невежества»[135].

 

Главное препятствие к исследованию современных языков

В передовой статье «Известий Академии наук СССР, Отделения литературы и языка» (1949, т. VIII, в. 6) сделано такое заявление: «...Н.Я. Марр создал общую теорию языкознания, освещающую основные явления речи, начиная с эпохи ее зарождения до расцвета национальных языков в условиях социалистического общества» (стр. 502).

Это, конечно, чрезмерное преувеличение. Н.Я. Марр не выдвинул и не разрешил вопроса о закономерностях развития языков социалистических наций. Нельзя сказать также, чтобы учением акад. Н.Я. Марра были заложены твердые материалистические, марксистские основы построения истории национального языка. Напротив, можно решительно утверждать, что антиисторизм в построении конкретного языка является характерной чертой преобладающего большинства работ, связанных с новым учением о языке.

Естественно возникает вопрос: можно ли, замкнувшись в заколдованный круг нового учения о языке акад. Н.Я. Марра, глубоко, с диалектико-материалистической точки зрения, изучить, описать и объяснить систему такого развитого языка, как, например, современный русский язык? Ведь если общая марксистская теория языка уже создана акад. Н.Я. Марром и если новое учение является единственной базой для построения частных лингвистических дисциплин, то именно сюда следует обращаться за марксистско-ленинским объяснением всех основных лингвистических категорий: предложения, словосочетания, слова, фразеологического единства, сложного предложения, сложного синтаксического целого, разных грамматических, лексических и стилистических категорий, словом, всех главных понятий, определяющих общее направление и метод изучения современного русского языка. Многое ли дает для такого изучения общая теория языка акад. Н.Я. Марра? Очень мало. И в этом смысле прав, хотя и прямолинейно резок, проф. А.С. Чикобава: «Все, что делается положительного в этом отношении (составление грамматик и словарей – школьных, исторических, – разработка норм литературного языка и т.д.), делается помимо лингвистической теории акад. Н.Я. Марра по той простой причине, что при решении указанных неотложных задач от элементного анализа нельзя ждать никакой помощи» («Правда», 9 мая 1950 г.).

В самом деле, вопрос о предложении в его отношении к суждению, вопрос об исторических закономерностях возникновения и развития разных типов предложения в языках разных систем и в истории отдельного языка с точки зрения диалектического и исторического материализма совсем не решен в учении Н.Я. Марра. В «Общем курсе учения об языке» у Марра есть такое определение предложения (по-видимому, для системы всех флективных языков): «Предложение – это выражение словами, сигнализирующими понятия и представления, определенной мысли, отражающей во взаимоотношениях слов данной фразы взаимоотношения предметов, и когда эти взаимоотношения находят свое формальное выражение в специальных для этой цели производящихся изменениях слов, – это то, что в грамматике называется склонением, и оно достигается не только выражением взаимоотношений предметов, но и согласованностью обозначающих эти предметы слов, как согласованы в жизни члены любой производственной организации»[136].

Несомненна общая материалистическая направленность этого определения предложения. Но несомненен также типичный для материализма Марра механистический, вульгарный, прямой и непосредственный перенос общих социологических категорий и понятий в сферу грамматических отношений (аналогия между согласованностью слов и согласованностью в жизни членов любой производственной организации). Кроме того, определение предложения у Марра внеисторично, следовательно, статично и метафизично. Поэтому-то это марровское определение предложения не используется советскими языковедами.

Акад. И.И. Мещанинов в своем труде «Общее языкознание» определял предложение таким образом: «Предложение... представляет собою цельную грамматически оформленную единицу, выражающую непосредственную действительность мысли»[137]. Как известно, Маркс и Энгельс характеризовали язык, как непосредственную действительность мысли[138]. Следовательно, определение предложения акад. И.И. Мещанинова неясно и неточно. Ведь то же самое можно сказать и о слове, а при другом понимании «единицы» – о языке в целом. Поэтому в другом своем труде «Члены предложения и части речи» акад. И.И. Мещанинов предпочел воспользоваться тем определением предложения, которое было изложено акад. А.А. Шахматовым.

Естественно, что при теоретическом исследовании проблемы предложения в его отношении к суждению с позиций диалектико-материалистической логики необходимо исходить из ленинской теории отражения и из руководящих указаний В.И. Ленина в его статье «К вопросу о диалектике».

С этой точки зрения следует описать основные типы предложений в каждом языке в их отношении к действительности и формам суждения, учитывая общие особенности строя данного языка и возможные конфликты и несоответствия между формой и содержанием. По характеру отражения действительности различаются модальные разновидности предложения, напр., в русском языке: побудительные, разные смысловые варианты вопросительных и т.п. Категория модальности, выражающая отношение речи к действительности, совсем не исследована в плане общей марксистской теории языка. Между тем, важность ее диалектико-материалистического освещения очевидна. Известно, что разработка теории предложения в идеалистическом западноевропейском буржуазном языкознании зашла в тупик. По одному из последних подсчетов (немецкого романиста Лерха) количество разных определений предложения уже переступило пределы двух сотен.

Известны слова Ф. Энгельса о диалектической логике: «Диалектическая логика, в противоположность старой, чисто формальной логике, не довольствуется тем, чтобы перечислить и сопоставить без связи формы движения мышления, т.е. различные формы суждения и умозаключения. Она, наоборот, выводит эти формы одну из другой, устанавливает между ними отношение субординации, а не координации, она развивает высшие формы из низших»[139].

Естественно, что та же задача в силу диалектической связи языка и мышления встает и перед общей теорией языка. Исследование в этом плане форм простого и сложного предложения, а также более сложных синтаксических единств еще почти не начато в советском языкознании ни по отношению к живым современным языкам, но по отношению к истории форм и типов предложения в истории отдельных языков. Во всяком случае, в этой области учение акад. Н.Я. Марра не может оказать никакой помощи.

Гораздо больше можно извлечь из работ акад. Н.Я. Марра ценных указаний по вопросам марксистской теории слова и значения, по вопросам семантики. У слов, – пишет Н.Я. Марр, – нет иных значений, «кроме порожденных определенным строем, созданных определенной хозяйственной жизнью, и вытекавшим из этого строя мировоззрением»[140]. Следует признать, что материалистическое учение акад. Н.Я. Марра о слове и значении, о «законах семантики», представляет собою качественно новый этап в истории разработки вопросов исторической лексикологии. И это составляет тем большую заслугу Марра, что наша отечественная наука еще в досоветский период, опережая в этой области современное ей буржуазное западноевропейское языкознание, выдвинула и обосновала принцип закономерности (а не случайности) семантических изменений слов (работы А.А. Потебни и акад. М.М. Покровского).

Н.Я. Марр выдвинул тезис об исторической изменчивости самой категории слова, о качественных сдвигах в ее общественном осознании, обусловленных историей материальной культуры, историей способов производства и связанных с разными стадиями в развитии мышления. Однако установить исторические закономерности семантических изменений слов на разных стадиях развития языка и связать эти закономерности с законами истории общественной жизни, открытыми марксизмом, Н.Я. Марру не удалось. Он пользовался для этого очень сомнительным и ненадежным, почти фантастическим, инструментом – палеонтологическим, элементным анализом. Впрочем, есть основания думать, что Н.Я. Марр (в отличие от большинства своих последователей) в теории не считал применяемый им палеонтологический анализ по элементам универсальным, одинаково пригодным для всех стадий и всех эпох развития языка, т.е. вполне метафизическим.

«...Техника построения слова была не только формально, но и идеологически различна, как самое мышление в различных стадиях человеческого развития, – писал акад. Н.Я. Марр. – Вопрос не только в том, что до телеграфа, телефона и аэроплана не было соответственных слов, но в том, что слова не составлялись так, как составлены они. Не составлялись слова и так, как составлены более обыденные слова, напр., в русском "создатель", "совесть"... Это слова эпох логического мышления, слова, построенные по логически продуманному плану, а не по ассоциации образов и связанных с ними функций»[141]. Это, в сущности, означает, что к конкретной истории лексических систем какого-нибудь развитого языка, например, русского, палеонтологический, элементный анализ вообще неприменим (даже с точки зрения Н.Я. Марра).

В области истории языка учение акад. Н.Я. Марра дает очень общие указания на необходимость при изучении истории словаря исходить из реальной филиации значений, «устанавливаемой их эволюциею, отвечающей в такт на эволюцию истории материальной культуры и общественных отношений»[142]. В применении же к изучению современной лексической (словарной) системы какого-нибудь языка из учения акад. Н.Я. Марра можно извлечь лишь отвлеченные рекомендации исследовать слова в системе языка в связи с общественным мировоззрением, как «произведение общественной жизни», учитывать взаимодействие лексических и грамматических значений, а также диалектическую связь слова и предложения. Эти утверждения не противоречат руководящим высказываниям классиков марксизма-ленинизма, но не дают развернутого марксистского определения или описания слова и значения ни в философском, ни в историко-лингвистическом плане.

У нас еще нет вполне удовлетворительного и полного определения слова даже для современного русского языка и языков однородных систем; у нас еще нет описания смыслового состава или семантического строя слова на разных стадиях развития языка и для языков разных систем; у нас еще нет глубокого и всестороннего историко-материалистического объяснения закономерностей связи значений слов с историей общественных мировоззрений и с историей материальной культуры. Следовательно, и в области семантики слова современному исследователю живого языка приходится, учтя общие принципы семантического учения акад. Н.Я. Марра, обратиться непосредственно к руководящим указаниям классиков марксизма-ленинизма для правильной диалектико-материалистической и исторической постановки вопроса о слове, как об языковой единице, обозначающей и обобщающей предметы и явления действительности, отраженные в общественном сознании.

Естественно перейти отсюда к вопросу о грамматических категориях как непосредственных или опосредствованных отражениях общественной практики. Что в этом направлении дает учение акад. Н.Я. Марра советскому лингвисту? Не так много. По словам Марра, законы семантики затрагивают ближе всего и грамматический строй языка. «У семантики существует своя грамматика с ее морфологией»[143]. Социально-обусловленные качественные сдвиги в семантике слов связаны с резкими качественными изменениями грамматического строя языка. И в этой области ощутительна материалистическая направленность теории акад. Н.Я. Марра. Грамматические категории и значения, по Марру, порождены общественной жизнью и отражают объективную действительность. Но как? Это остается неясным. Н.Я. Марр указывал на то, что во флективных языках (таких, как русский) грамматические значения приобрели очень абстрактный характер. «Флективная морфология, будь то склонение, будь то спряжение, – пишет акад. Марр, – предстает перед нами как выражение в надстройке, само собою разумеется, лишь как отражение внешних отношений между предметами в пространстве или времени, выражаемых с помощью признаков, которые ничего больше не означают, как эти лишь абстрактные отношения, без внимания к предметам и их особенностям в социальном или индивидуальном отношении»[144].

Н.Я. Марр отличает более позднюю «грамматику, отрешенную от жизни» и древнейшую грамматику, как бы погруженную в жизнь. На древнейших стадиях развития языка грамматические формы и категории как бы непосредственно отражают общественные отношения, реальное содержание жизни. Стадиальная грань между этими типами грамматического «мышления» у Н.Я. Марра неясна, что губительно отражается на историко-грамматических соображениях последователей нового учения о языке. Так, проф. Н.Ф. Яковлев в своей «Грамматике литературного кабардино-черкесского языка» пишет: «Первоначально, на начальной ступени развития первобытной общины, благодаря непосредственной связи языка и мышления с материальной деятельностью людей, логические и грамматические формы совпадали с реальным их содержанием. В классовом обществе, благодаря превращению языка в надстройку, грамматические формы и формы мышления во многих случаях оказываются в противоречии как друг с другом, так и с реальным их содержанием» (стр. 26).

Самым знаменательным в этом рассуждении является утверждение, что язык стал надстроечной категорией лишь в классовом обществе. Где корень этой ошибки? В таких «законах» непосредственного выражения классовых отношений в грамматических категориях по учению акад. Н.Я. Марра: «...Степени сравнения – социального происхождения. Они надстройка классового, сословного строя, притом слово, служащее теперь для образования высокой степени, сравнительная она или превосходная, выражало первично не ту или иную высшую ступень того понятия, которое выражается прилагательным, с которым он слит (так! – В.В.), а принадлежность к тому высокому слою, сословие ли это, или класс, который без всякого надбавочного показателя, суффикса или префикса, был господствующим, его название, тотем – социально расцениваемым как высокая ступень, а суффикс, слово с той же функциею образования степени сравнения, на деле означал принадлежность к соответственному господствующему слою... Степени сравнения, как вообще прилагательные, получают оформление после родового строя...»[145].

Можно ли применить это учение о грамматической категории, как о простом, непосредственном, зеркально-мертвом акте (Ленин, Философские тетради, 1938, стр. 336), хотя и социального происхождения, к исследованию современных языков? Конечно, нет.

Можно было бы остановиться еще на ряде лингвистических категорий, не получивших диалектико-материалистического объяснения в учении акад. Н.Я. Марра и его последователей (например, о так называемых «понятийных категориях»), но и без того ясно, что теория акад. Н.Я. Марра не вооружает исследователя живых современных языков марксистским методом изучения их грамматики и лексики (словаря).

 

История языка и учение о «стадиальных переходах»

По учению акад. Н.Я. Марра, каждый язык составляет одно из звеньев единого глоттогонического (языкотворческого) процесса: «Он – результат сложных исторических скрещений», «схождений и расхождений» разных языков. Таков, например, и современный русский язык. По словам проф. Ф.П. Филина, сгруппировавшего взгляды акад. Н.Я. Марра на русский язык, как в процессе создания русского языка, так и в дальнейшем его развитии, вплоть до настоящего времени, принимали участие многие племена и народности, позднее национальности, так или иначе объединяемые общностью социально-экономических условий.

При таких взглядах о самобытности русского языка, русского народа и русской культуры говорить, в сущности, не приходится. В борьбе с буржуазным национализмом Н.Я. Марру было важно усиленно подчеркнуть интернациональные основы русского языка, его изначальную связь с другими языками СССР. «Отсюда новое учение о языке делает вывод, что между русским языком и языками многих других национальностей Союза имеется историческая общность; генетически они переплетаются между собою в предшествовавшей стадии развития»[146]. Не объясняется лишь одно, почему грамматический строй и материальный состав русского языка и, например, грузинского или эстонского – совсем разные. При такой методологической устремленности учения акад. Н.Я. Марра к показу «общности» всех языков мира, сложной «скрещенности» всякого языка, понятны его утверждения, что «языки одного и того же класса различных стран, при идентичности социальной структуры, выявляют больше типологического сродства друг с другом, чем языки различных классов одной и той же страны, одной и той же нации»[147].

Этот тезис, конечно, антиисторичен. Так, в феодальную эпоху возможно сосуществование разных языков среди разных общественных групп одного и того же народа (правда, обычно – для разных социальных функций), в период же капиталистического развития в пределах нации господствует общенациональный язык. Кроме того, Н.Я. Марр думал, что грамматику языка создает класс, а не народ. Все это говорит о том, что учение акад. Н.Я. Марра не может служить надежной и бесспорной базой для построения истории языка.

В этом случае необходимо непосредственно исходить из учения классиков марксизма-ленинизма о типах производственных отношений, о социально-экономических формациях, о закономерностях развития общества в период феодализма, в период разложения феодализма и создания буржуазных связей, об основных классовых противопоставлениях и разделениях в каждую эпоху и об исторически обусловленных общественными отношениями типах социальных мировоззрений (Ведь «каков образ жизни людей, – таков образ их мыслей», по афористической формуле И.В. Сталина)[148]. Именно на этой почве и должна строиться конкретная история каждого языка – с учетом индивидуальных исторических своеобразий его развития. Между тем в этой области исследования, например, в отношении русского литературного языка феодальной эпохи дело у нас обстоит явно неблагополучно. Много говорится об общерусской основе литературного языка Киевской Руси. Однако классовая база и классовые различия в древнерусском литературном языке, в его лексико-семантической системе, так же, как и пережитки в его строе и в его словаре предшествующих стадий развития, остаются невыясненными, неисследованными.

Еще меньше позитивного может дать учение акад. Н.Я. Марра для решения вопроса об образовании национальных языков и о путях их развития в условиях капиталистического и социалистического общества. Новая постановка вопроса о нации, об образовании национальных языков, о развитии национальных языков в капиталистическом и социалистическом обществах, данная в трудах В.И. Ленина и И.В. Сталина, не была в достаточной мере использована акад. Н.Я. Марром. Учение Ленина и Сталина о национальных языках определяет основные исторические виды или типы формирования национальных языков и основные исторические закономерности течения этих процессов.

По существу своему национальный литературный язык представляет собою качественно новую систему литературного языка, глубоко уходящую своими корнями в народные основы. Учение И.В. Сталина о буржуазных и социалистических нациях вносит новые существенные коррективы в марксистскую теорию образования и развития национальных языков. Изучение классовых расслоений в языке буржуазной нации и классовой направленности разных стилей национально-литературного языка в условиях буржуазного развития тесно связано с построением исторической стилистики литературного языка на основе марксистско-ленинского учения, с изучением стилей как систем выражения классовой идеологии. Эта задача была совсем чужда Н.Я. Марру.

Между тем в учении акад. Н.Я. Марра – под влиянием той же борьбы с буржуазным национализмом – наблюдаются явные искажения марксистского понимания национального языка.

Для Н.Я. Марра национальный язык – это классовый, феодальный, буржуазный или мелкобуржуазный (бывает и такая модальность), «так наз. национальный язык, будто всего народа»[149]. «Не существует национального, общенационального языка, а есть классовый язык...»[150].

В статье «Письмо и язык» Н.Я. Марр вносит некоторые уточнения в свое прежнее понимание национального языка не только как классового буржуазного, но и как языка «мертвого и ...стабилизированного». Он пишет: «В "Языке и письме" ударение делалось на то, что когда просвещение обращалось в орудие идеологического усыпления жизненных движений трудящихся, письмо (раньше собственность одних господствующих классов) было пущено в массы, демократизировано именно для усыпления проблесков классового самосознания трудящихся и идеологического порабощения угнетенных, для предупреждения или ликвидации нарождавшихся революционных движений эксплуатируемых социальных слоев... На самом же деле, хотя национальный письменный язык и был буржуазным или феодально-буржуазным, он в период своего роста и расцвета вовсе не был мертвым и стабилизированным, он был живым стандартизованным языком господствующего общественного слоя. Иным он и не мог быть: его созидали когда-то молодые еще общественные слои, черпавшие свои творческие организаторские силы в завоеванных ими средствах новой высокой техники. Эти слои выносили язык в более широкую и творческую общественность, борясь с идеологической ограниченностью и косностью обреченных историей на крушение социальных слоев»[151].

Учение Ленина о двух культурах и двух нациях в пределах каждой нации в период капиталистического развития осталось Н.Я. Марру неизвестным. Поэтому-то он и придерживался своеобразно воспринятой теории «единого потока» в оценке и понимании путей развития литературной национально-языковой культуры в эпоху капитализма. Само собою разумеется, что Н.Я. Марр не мог воспользоваться и сталинским учением о социалистической нации и – на основе его – поставить вопрос о закономерностях развития языков социалистических наций.

Все это показывает, как учение акад. Н.Я. Марра далеко отстало от марксистско-ленинской теории общественного развития, которая и должна быть положена в основу построения марксистской истории языка. Такую подлинно научную, марксистскую материалистическую историю языка советские лингвисты могут смело противопоставить всякой иной истории языка, построенной на идеалистических основах (т.е. всем видам буржуазно-идеалистической истории языка).

 

Изучение групп (семей) родственных языков

Буржуазное формальное сравнительно-историческое языкознание после более чем столетнего периода своего почти безраздельного господства зашло в тупик. Антиисторической теории «праязыков», уводящей вглубь библейских сказаний и романтико-идеалистических иллюзий о едином первоначальном языке человечества, Н.Я. Марром были нанесены сокрушительные удары. Под ними – так казалось большинству последователей Н.Я. Марра – должны были вообще рухнуть и понятие «родства» языков и понятие группы или «семьи» родственных языков. Понятие «праязыка» в буржуазном западноевропейском языкознании метафизично. Оно не имеет под собой никакой историко-материальной базы и применяется к формально и упрощенно реконструируемой схеме общего или исходного языка для самых разнообразных семей и групп языков, складывавшихся в очень далекие доисторические и исторические эпохи. Естественно, что термин «праязык» и связанное с ним понятие должны быть отброшены советским языкознанием. Но значит ли это, что вместе с понятиями «праязыка» и «прародины» выбрасываются и те непреложные факты материальной общности и близости, материального родства таких, например, языков, как славянские: русский, польский и чешский и т.д., или еще теснее: русский, белорусский и украинский (в которых предполагается общая славянская основа)? Конечно, нет. Эти факты требуют объяснения. Конкретно-исторического объяснения всем этим явлениям родства и связи языков и групп (семей) языков, легшим в основу генеалогической классификации их, Н.Я. Марром в учении о стадиальном развитии языка не дано. Н.Я. Марр искал новых путей для разрешения всех этих вопросов, по принципу тезиса и антитезиса, очень часто впадая в «противоположные общие места».

В корне отрицая генеалогическую классификацию языков, он хотел раскрыть исторические этапы скрещения языков и народов на широких пространствах мировой истории и найти здесь объяснение возникновения систем родственных языков.

Значение работ Н.Я. Марра в этой области состоит в привлечении к решению этнолингвистических вопросов огромных материалов археологии, этнографии, истории материальной культуры. Однако выдвинутые акад. Н.Я. Марром принципы «схождения» и «расхождения» народов и языков, опирающиеся на палеонтологический, элементный анализ самой разнородной речи, не привели и не могут привести к конкретно-историческому истолкованию фактов «общности», структурной близости, материального родства таких групп языков, как славянские, романские, иранские и т.п., т.е. тех фактов, которые не столько добыты формальным сравнительно-историческим индоевропейским языкознанием и его методами, сколько сами породили эту область буржуазного компаративизма.

Н.Я. Марр придавал слишком мало значения внутренним процессам однородного изменения языков, объединенных в силу социально-исторических причин общностью лексического фонда и структурных приемов. Поэтому Н.Я. Марру не удалось ни дать удовлетворительное историко-методологическое объяснение вопросу о происхождении языкового «родства», ни вскрыть конкретно-исторические условия возникновения отдельных языковых систем или более мелких лингвистических группировок, объединяемых наличием более или менее тесных материальных связей. Взгляды акад. Марра на процесс стадиального развития общечеловеческого языка, на системы языков «по периодам их возникновения», на генезис отдельных языков, напр., русского, и т.п. постоянно менялись в связи с неустойчивостью результатов палеонтологического, элементного анализа. Материально-языковая общность ближайше «родственных» языков и групп языков осталась конкретно не объясненной и даже – с отпадением палеонтологического анализа – для нового учения о языке необъяснимой.

Между тем никто не может отрицать огромную важность исторического изучения материальных связей между родственными, однотипными языками. Отрицая вслед за Н.Я. Марром антиисторическую и реакционную теорию «праязыков», советское языкознание не может удовлетвориться пересказом, по большей части, ошибочных стадиально-исторических и этногенетических домыслов акад. Н.Я. Марра. В последнее время оно даже совсем прекратило свои разыскания в этой области и стало робко ожидать открытий от новых археологических и этногенетических исследований советских историков. Это положение, несомненно, требует коренного изменения.

Само собою разумеется, что материальное родство языков состоит не только в общности известной части словарного фонда (включая сюда и словообразовательные морфемы), но и в большей или меньшей однотипности грамматической структуры. Выясняя историко-общественные основы образования таких семей или систем языков (как славянские), советское языкознание не может не считаться и с фактом последующей общей направленности языковых изменений у соответствующих групп родственных народов (так же как и с реальными историческими связями этих народов). Нет необходимости и при выяснении социально-исторических причин возникновения различий, напр., между славянскими языками и наречиями, каждый раз непременно прибегать к ссылке на скрещение этих народов и языков с другими народами и языками (напр., южнорусское аканье – под чувашским влиянием, русское полногласие – отслоение языков до-индоевропейской стадии и т.д.).

Таким образом, сравнительно-исторические грамматики славянских, германских и других индоевропейских языков были заживо похоронены Н.Я. Марром и его последователями. Взамен старого в этой сфере акад. Марром и его школой не было предложено ничего нового, более или менее исторически достоверного и фактически обоснованного, кроме некоторых гипотез.

У современных последователей Н.Я. Марра постоянные ссылки на социальное схождение и расхождение – при объяснении родства языков, при объяснении общности и различия языковых процессов и языковых явлений у таких народов, как славянские, германские и т.п., превратились в безответственную антиисторическую «игру» вследствие отсутствия новых конкретных разысканий в области взаимодействия и скрещения разносистемных языков на древнейших стадиях их развития.

Самим сторонникам учения акад. Н.Я. Марра, если они хотели стать историками древнейшего периода какого-нибудь языка, например, русского, приходилось становиться на эклектическую, половинчатую точку зрения, колеблющуюся между учением акад. Н.Я. Марра и традиционным буржуазным сравнительно-историческим языкознанием. В этом отношении характерны такие рассуждения проф. Ф.П. Филина в его «Очерке истории русского языка до XIV столетия»:

«Славяне, как и любая индоевропейская группа народностей, оформлялись в течение тысячелетий в процессе схождений и расхождений многих и разнородных человеческих коллективов. В связи с этим перед новым учением о языке встал целый ряд сложнейших проблем древнейших славяно-кимерских, славяно-сарматских, славяно-кельтских и других связей... Из многочисленных и неустойчивых коллективов, по-видимому, еще в начале сложения родового строя постепенно оформляются славянские племена... С окончательным установлением родового строя этно-языковые отношения в какой-то мере стабилизируются. К этому времени и нужно относить окончательное сложение славянской группы племен как известного языкового единства...» Тем самым признается наличие общей основы у всех славянских языков. Но тут же делаются оговорки: «...в славянских языках нет ничего "исконного", что можно было бы возвести к какому-то идеальному праязыковому единству». И все же «бесспорно, что в целом ряде случаев различные варианты одного и того же явления представляют собою изменения общей исходной формы, бывшей когда-то принадлежностью всех славянских языков и диалектов».

И тут с полной очевидностью признается наличие общей языковой основы или общего языкового фонда у «всех славянских языков и диалектов». Тем самым допускается исторически образовавшееся «родство» славянских языков, проявляющееся в сходных или однородных процессах развития их систем.

Еще менее оснований отрицать, например, близкое родство между языками восточнославянской группы: русским, украинским, белорусским и их развитие из общего источника. Совершенно правильно писали недавно редакторы «Русско-украинского словаря» об украинском языке: «Происходя из одного, восточнославянского, корня, отражая и утверждая извечную дружбу и братскую связь русского и украинского народов, их языки на протяжении столетий развивались во взаимосвязи и единении».

Таким образом, советское языкознание не может встать на путь отрицания не метафизического, а исторически образовавшегося в определенных конкретно-исторических условиях – материального родства языков и связанной с ним известной однородности их развития. Тем самым оно обязывается, кроме стадиального изучения языков, заняться и сравнительным изучением исторически возникающих систем родственных языков – на новых методологических основах – марксистской истории материальной и духовной культуры. Сравнительно-историческое изучение систем родственных языков – славянских, германских, иранских и т.д. – должно быть возрождено для новой жизни, освещенной ярким светом марксистской методологии.

Вывод.

Общее марксистское языкознание должно созидаться дружными усилиями советских специалистов по разным языкам на основе творческого применения учения Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина к конкретному изучению всех языков мира в их генезисе, социальной истории, в их исторических связях и взаимодействиях. Научное наследие акад. Марра должно быть использовано, но марксистское языкознание гораздо глубже, шире и полнее «нового учения о языке» акад. Н.Я. Марра. Нельзя превращать учение акад. Марра одновременно и в догму, и в руководство к действию. Сам Н.Я. Марр был против этого. Он хотел, чтобы его учение встретило «не только прием и пассивное усвоение, но и революционно-творческое отношение и, если понадобится, переработку... Иначе один ход – назад». Должны быть критически – с позиций марксистско-ленинского языкознания – пересмотрены все основные положения и выводы лингвистической теории акад. Н.Я. Марра.

 

 

— — —

[123] Ф.П. Филин. О двух направлениях в языковедении. – Известия АН СССР, Отд. лит. и языка, т. VII, вып. 6, 1948, стр. 488 и 495 – 496.

[124] И.И. Мещанинов. О положении в лингвистической науке. – Известия АН СССР, Отд. лит. и языка, т. VII, вып. 6, 1948, стр. 484.

[125] И.И. Мещанинов. Работы Н.Я. Марра о языке. – Юбилейный сборник Академии наук, посвященный тридцатилетию Великой Октябрьской социалистической революции, 1947, стр. 784 – 785.

[126] Известия АН СССР, Отд. лит. и языка, т. VI, вып. 3, 1947, стр. 173.

[127] И.И. Мещанинов. Марр – основатель советского языкознания. – Известия АН СССР, Отд. лит. и языка, т. VIII, вып. 4, 1949, стр. 293.

[128] Обсуждение проблемы стадиальности в языкознании. – Известия АН СССР, Отд. лит. и языка, т. VI, вып. 3, 1947, стр. 259.

[129] Арн. Чикобава. Историческое взаимоотношение номинативной и эргативной конструкций по данным древнегрузинского языка. – Известия АН СССР, Отд. лит. и языка, т. VII, вып. 3, 1948, стр. 234.

[130] И.И. Мещанинов. Проблема стадиальности в развитии языка. – Известия АН СССР, Отд. лит. и языка, т. VI, вып. 3, 1947, стр. 187 – 188.

[131] Н.С. Чемоданов. Структурализм и советское языкознание. – Известия АН СССР, Отд. лит. и языка, т. VI, вып. 2, 1947, стр. 115.

[132] Труды Кутаисского государственного педагогического института имени Цулукидзе, т. IX, 1949, стр. 136.

[133] «Вопросы философии», 1947, № 1, стр. 259 – 260.

[134] В.И. Ленин. Сочинения, 4 изд., т. 13, стр. 21 – 22.

[135] И.В. Сталин. Сочинения, т. 1, стр. 302 – 303.

[136] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 49.

[137] И.И. Мещанинов. Общее языкознание. Л., 1940, стр. 27.

[138] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. IV, стр. 434.

[139] Ф. Энгельс. Диалектика природы, 1934, стр. 100.

[140] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 198.

[141] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 418.

[142] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. III, стр. 242.

[143] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 190.

[144] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 310.

[145] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 278.

[146] Ф.П. Филин. Генетические взаимоотношения русского языка с языками других народностей СССР в работах Н.Я. Марра. – Всесоюзный центральный комитет нового алфавита Н.Я. Марру. М., 1936, стр. 130.

[147] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 415.

[148] История ВКП(б). Краткий курс, 1938, стр. 116.

[149] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 355.

[150] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 415.

[151] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 380 – 381.

 

 

 


 

= 13 ИЮНЯ =

 

— — —

 

 

ОТ РЕДАКЦИИ

Продолжаем публиковать статьи, поступившие в «Правду» в связи с дискуссией по вопросам советского языкознания. Сегодня мы печатаем статьи действительного члена Академии наук УССР Л. Булаховского «На путях материалистического языковедения», С. Никифорова «История русского языка и теория Н.Я. Марра», В. Кудрявцева «К вопросу о классовости языка».

 

— — —

 

Л. Булаховский

Действительный член Академии наук УССР,
член-корреспондент Академии наук СССР

 

 

НА ПУТЯХ МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОГО ЯЗЫКОВЕДЕНИЯ

 

I.

Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин в своей многосторонней деятельности не прошли мимо вопросов языковедения, ибо «язык есть важнейшее средство человеческого общения» (В.И. Ленин), и язык, как «орудие развития и борьбы» (И.В. Сталин), – один из важнейших элементов общественных отношений вообще.

Мы имеем в своем распоряжении материалистическую теорию происхождения языка, изложенную в работе Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Широко известны высказывания К. Маркса и Ф. Энгельса об отношении языка и сознания («Немецкая идеология») и замечания И.В. Сталина («Анархизм или социализм?»).

Теория отражения В.И. Ленина дает ключ к пониманию языка, как одной из форм отражения природы в познании человека, и притом в процессе и развитии познания. Чрезвычайно важно замечание В.И. Ленина об обобщающей природе слова: «Всякое слово (речь) уже обобщает... Чувства показывают реальность; мысль и слово – общее»[152].

Что такое материалистическая семасиология, вернее, в каком направлении ее следует построить на сравнительно-исторических основаниях – этому учат многочисленные замечания классиков марксизма по поводу отдельных, важных в социологическом отношении слов. Много первостепенной важности замечаний сделано классиками марксизма и по вопросам слога: о переводах, о стиле агитационной публицистики, об очистке языка от ненужной иностранщины и т.п.

В.И. Лениным установлен ведущий социальный фактор образования и распространения литературных языков в буржуазном обществе: «Во всем мире эпоха окончательной победы капитализма над феодализмом была связана с национальными движениями. Экономическая основа этих движений состоит в том, что для полной победы товарного производства необходимо завоевание внутреннего рынка буржуазией, необходимо государственное сплочение территорий с населением, говорящим на одном языке, при устранении всяких препятствий развитию этого языка и закреплению его в литературе. Язык есть важнейшее средство человеческого общения; единство языка и беспрепятственное развитие есть одно из важнейших условий действительно свободного и широкого, соответствующего современному капитализму, торгового оборота, свободной и широкой группировки населения по всем отдельным классам, наконец – условие тесной связи рынка со всяким и каждым хозяином или хозяйчиком, продавцом и покупателем»[153].

Товарищ Сталин дал классическое определение нации, исключительно важное для языкознания: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[154].

Всё грандиозное национальное строительство СССР, колоссальное, невиданное в истории человечества братское единение разноязычных народов с самым доброжелательным и пристальным вниманием к их языкам – все это полно освещено теорией Ленина и Сталина.

Товарищем Сталиным четко и исключительно убедительно сформулирован взгляд на будущий мировой язык человечества.

Образец вдумчивого исследования по исторической диалектологии дан не в оконченном, к сожалению, «Франкском диалекте» Ф. Энгельса (статья «Франкский период»).

Твердо и решительно рекомендован Энгельсом, как метод языковедческой работы, сравнительно-исторический метод: «"материя и форма родного языка" становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если оставлять без внимания, во-первых, его собственные омертвевшие формы и, во-вторых, родственные живые и мертвые языки... Ясно, что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слыхавшим об историческом языкознании, которое получило в последние 60 лет такое мощное и плодотворное развитие, – и поэтому-то г. Дюринг отыскивает "высоко образовательные элементы" языкознания не у Боппа, Гримма и Дитца, а у блаженной памяти Гейзе и Беккера»[155]. Сравним с этим письмо Энгельса к Лассалю (1859 г.):

«С тех пор, как я нахожусь здесь, я занимался главным образом военными вопросами и время от времени предавался своему старому излюбленному занятию – сравнительной филологии. Но когда целый день занимаешься благородной коммерцией, то в области такой колоссально обширной науки, как филология, не удается выйти за рамки чистейшего дилетантизма, и если я некогда лелеял смелую мысль разработать сравнительную грамматику славянских языков, то теперь я уже давно отказался от этого, в особенности после того, как эту задачу с таким блестящим успехом выполнил Миклошич»[156].

Если ко всему этому прибавить еще значительный материал, содержащийся в произведениях таких серьезных марксистов с филологическими интересами и подготовкой, как П. Лафарг, Ф. Меринг, таких очень крупных писателей, твердо стоявших на материалистических позициях, как А.М. Горький, то можно с достаточным правом сказать: в нашем распоряжении есть все необходимое для построения материалистического языкознания.

 

II.

Нам нужно ответить на вопрос: многое ли из ранее накопленного научного материала уже устарело, уже не может иметь значения в практике исследовательской работы языковедов?

Дело идет, собственно, в первую очередь о сравнительно-историческом методе. Акад. И. Мещанинов в своем перечне отрицательных сторон нашего языковедения говорит: «Еще не окончательно изжит формально-сравнительный метод с реакционной гипотезой праязыка...»

Считаю, что это положение не обосновано и вредно прежде всего для тех возможностей построения материалистического языковедения, которыми мы располагаем и которые в принципе восходят к Энгельсу.

Наиболее частый и наиболее тяжелый упрек сравнительному методу, упрек, который стал ходячим, состоит в том, что этот метод предполагает наличие «праязыка» и прямо связан с «расовостью», откуда уже выводится «расизм», т.е. проповедь ненависти представителей одной расы к другой.

Критика понятия «праязыка» ведется даже уже в самом индоевропейском языковедении. Но что бы ни высказывалось по этому вопросу, «праязык» или «праязыки», о которых идет речь, не имеют, конечно, ничего общего с приписываемым «индоевропеистам» пониманием этого «праязыка», как какого-то единого языка человечества или чего-то в этом роде. Оперирование понятием «праязыка» применительно к конкретной группе родственных языков никак не связано и может только по недоразумению быть связываемо с вопросом – идут ли языки от первобытной множественности к единству или же наоборот?

Последний вопрос, к тому же, надо решать диалектически, а не с той поверхностной прямолинейностью, с которой его, к сожалению, нередко ставят и решают.

Не раз и не два в истории языков, т.е. племен и народов – их носителей, совершался процесс то от множественности к единству, то наоборот, – от единства к его распаду, процесс, который в пользу единства в далеком будущем, как мы убеждены, решат в конечном счете ведущие исторические факторы. Где факты языка, а не отвлеченные рассуждения, заставляют считаться больше с моментами дифференциации, а где с противоположными, – это определяет конкретный материал.

Далее. Язык и раса не находятся между собою в прямой связи: по языку негры Северной Америки – безоговорочно индоевропейцы; индоевропейцы же германской ветви – евреи, пользующиеся в качестве родного языка так называемым «идиш», и романской ветви, – пользующиеся видоизмененным испанским; наоборот, по антропологическому типу слабоотличимые от других европейцев венгры, эстонцы и другие народы говорят на языках другой системы, и в этом отношении они – определенно не индоевропейцы.

Как бы и какими приемами ни изучалась история языков определенной системы, расы тут ни при чем, хотя не нуждается в доказательстве и тот простой факт, что языки тех или иных систем распространены по преимуществу среди тех, а не других этнических групп. Если фашистским и фашиствующим жуликам от науки оказалось нужным из факта наличия языковых семейств сделать выводы расового и далее расистского характера, то при чем тут наука?

И другое: сравнительно-исторический метод не предполагает обязательно оперирования понятием «праязыка», как древнейшего языка данной языковой системы: на этот счет есть разные взгляды. Мало кто среди самих «индоевропеистов» теперь верит в то, что сравнительно-исторический метод даже в области фонетики и морфологии достаточен, чтобы реконструировать этот цельный «праязык» (для индоевропейской группы, условно говоря, 5.000 – 6.000-летней древности). Но, сличая факты нынешних языков и показания памятников, действительно, нельзя обойтись, если идти вглубь, без того, чтобы не воспроизводить древнейшее состояние языков данной группы в тех или других чертах. Но это всё – круг чисто конкретных вопросов, и не о них сейчас идет спор. А когда дело идет о близости такого бесспорного типа, как славянские языки, романские и подобн., реконструкция их древнейшего группового состояния приобретает уже очень высокую вероятность.

Другой упрек, что сравнительно-исторический метод – формалистический: им работают, мол, в отрыве звуков от значений. Упрощенные технически приемы изложения принимаются, когда делается такой упрек, за суть дела. Забывается простейшая вещь, что даже фонетику в сравнительно-историческом аспекте нельзя, абсолютно нельзя строить, не этимологизируя, т.е. не сличая значений слов, и (худо ли, хорошо ли – это другой вопрос, о чем ниже) не допуская тех или других изменений значений, т.е. смысловой стороны слова.

Сравнительно-исторический метод в работах разных авторов выглядит далеко не одинаково. Больше того, любой убежденный сторонник этого метода может указать на ряд его слабых мест, непреодоленных трудностей, у отдельных авторов – идеологических наслоений, неприемлемых с марксистских позиций.

Мы не можем поэтому не спрашивать себя, чему мы объективно служим, отстаивая значение именно сравнительно-исторического метода, хотя бы как одного из методов языковедения в области истории языка? Что́ говорит в нас? полученная ли школа? привычка? инерция? неумение оценить перспективы, открывающиеся с других позиций? неспособность преодолеть пережитки буржуазного сознания? Вряд ли. Кто долго и много обращался с фактами своей науки, кто видел, как эти факты покоряются определенным приемам исследования и упорно не хотят, ибо не могут, подчиняться иным (и это же происходит у всех других, имеющих достаточно серьезную подготовку в соответствующей области знания), тот, естественно, убежден, что приемы, при помощи которых он обрабатывает факты (пока нет лучших), – именно те, от которых нельзя отказываться без вреда для дела.

За сравнительно-историческим методом – крупнейшие заслуги в области лингвистической науки. Его практическая полезность не исчерпана. Еще очень много вопросов, относящихся к языкам и индоевропейской системы и других, можно и следует решать, применяя его. Другое дело – границы его полезности, степень совершенства и возможности совершенствования. Мы полагаем, что сравнительно-исторический метод не должен превратиться в пугало с клеймом «буржуазности», так как, кроме ущерба для науки, требующей полноты и разносторонности в охвате фактов, это ничего хорошего не даст.

Ценность этого метода в том именно, что, – стоя перед грудами пестрых фактов языка, взятого в разрезе современности, и желая так или иначе сличить данное состояние с предшествующим, – убежденно исходишь из оправдавшей себя во множестве случаев научной предпосылки, что звуковые соответствия между предшествующим и последующим состоянием должны проводиться последовательно. Говоря в общих чертах, т.е. без ряда нужных уточнений, – если сличение дает указание на определенное соответствие в трех словах, то следует ожидать и можно получить подтверждение этого в десятках и сотнях других слов.

Принципиального расхождения между взглядами на этот метод «индоевропеистов» и большинства специалистов по другим языковым системам – угрофиннологов, семитологов, тюркологов и т.д., с полным успехом, т.е. с прямыми результатами применяющих этот основной прием сравнительно-исторического метода, – насколько нам известно, нет: дело идет скорее о тех или других частностях, чем о принципе. Важности этого принципа для лингвиста, работающего по истории языка, не отрицал и Н.Я. Марр. О том, как практически им применялось понятие фонетического закона и верны ли, т.е. соответствуют ли фактам конкретные закономерности, которые он устанавливал, – это особый вопрос. Компетентное слово по этому поводу может принадлежать только картвелистам и специалистам по другим языкам Кавказа.

Но и представление о действующих в языках фонетических закономерностях, как оно выработалось около 80-х годов прошлого века, в практике исследования много раз уточнялось: его биологическое истолкование младограмматиками давно отброшено даже в самой буржуазной науке; среди попыток найти более удовлетворительное истолкование немало и вовсе неприемлемых с позиций материалистического языковедения, и таких, по поводу которых еще не сказано последнего слова.

Много сделано в Европе и еще в дореволюционной России для определения приемов сравнительно-исторического анализа. Известную роль сыграли, например, усилия, продолженные в советское время и направленные к тому, чтобы рационально обработать круг приемов, относящихся к перебивающей фонетические закономерности «аналогии» и к родственным явлениям, особенно в области морфологии. Метод прошел через серьезнейшую проверку лингвистической географией, вышедшей из диалектологии научной дисциплиной, тщательно изучающей жизнь в социальной среде отдельных слов, и т.д.

 

III.

Может ли сравнительно-историческому методу в настоящее время быть противопоставлен другой? Не буду говорить о чисто историческом: он не вызывает принципиальных споров и успешно, хотя бы в области русского языка, применялся и применяется. Но метод этот (история языка по памятникам) не далеко уводит от простой эмпирии и ни с какой стороны пока не дал ничего такого, что заслуживало бы каких-либо подчеркнутых одобрений ему, как теоретически или практически новому.

Н.Я. Марр противопоставлял сравнительно-историческим приемам свой метод палеонтологического анализа – по четырем элементам (раньше – по большему их числу). Не будем дискутировать по поводу этого метода – что́ конкретно при помощи его добыто и что́ можно добыть. Языки, которые я знаю, в основном не являются областью реликтов, которые хотел обнаружить покойный академик. Но, работая на Украине, я не мог, не могу и сейчас пройти мимо работы Н.Я. Марра, – кажется, единственной прямо относящейся к украинскому языку. Не скрою, здесь почти всё для меня и многих, знакомившихся с нею, странно. Странно называется она – «Яфетические зори на украинском хуторе. (Бабушкины сказки о Свинье Красном Солнышке). Посвящается Второму Всеукраинскому съезду востоковедов» («хутор» в период колхозного строительства!). Удивляет уже первая страница: «Кому Милосская Венера, да Владимир Красное Солнышко, а кому богиня Мотыга или, что то же, богиня Рука, да Свинья Красно Солнышко. Неладно: нет солнышка женского рода. Но не наша вина, что, зная прекрасно про женский род солнца и невозможность втереть очки современникам, сразу обратить ее, еще женщину в осознании первобытного матриархального общества, в бородатого представителя человечества, кое-где правду-матку прикрыли фиговым листиком, и солнце оказалось существом очень сомнительного рода: среднего»[157].

Совсем странны этимологии. Берется, например, украинский звукоподражательный глагол – «хрю+к-ати», рядом с ним упоминается «хрьо-к-ати», и, – могу лишь процитировать – пересказать трудно: «Затем, связь ʻсвиньиʼ, как культового существа, в увязке тотемных предметов одного и того же "племени", точнее, определенной производственно-социальной группировки, уже не скифо-кельтского, а рошского объединения, выплывает в укр. "роха" ʻсвиньяʼ (отсюда "рох" ʻхрюканье свиньиʼ, "рохкати" ʻхрюкатьʼ, "рохкания" ʻхрюканиеʼ), а roq (← ro-к) → roк ведь это означало ʻсолнцеʼ, resp. ʻнебесенокʼ»[158]. Итак, утверждается, что «хрюкать» и «солнце» как-то родственны по смыслу.

Из таких этимологий «по элементам» состоит вся статья; читатель, если ему угодно, найдет их, открыв любую из первых 75 страниц «Ученых записок» Института этнических и национальных культур народов Востока за 1930 г., I.

Академик И.И. Мещанинов в своей дискуссионной статье по существу готов полностью отказаться от элементного анализа. Это хорошо, и можно было бы, как будто, уже пройти мимо этого вопроса, как отпадающего. Но дело совсем не так просто, как кажется. Возьмите любую страницу любой работы Н.Я. Марра примерно после 1925 года, вычеркните из нее все, что относится к «элементам», и решите, останется ли в ней хотя бы десять или даже пять процентов другого материала и высказываний, свободных от теории, на которой базируется весь метод элементов.

То, о чем я сейчас говорю, слишком серьезно; от этого нельзя отмахнуться, нельзя отделаться абстрактными фразами. Отказом от элементов вопрос еще не стал решенным до конца; с ним связано еще много других, острых и важных, и решать его надо, глянув в лицо фактам, как они есть.

Усилия создать семасиологию, как настоящую науку, ведутся много лет, но не дали больших результатов. Конечно, она сейчас – не то, чем была в начале века; но состояние лингвистической науки в этой области очень далеко от предъявляемых к ней законных требований, и об этом вряд ли нужно спорить.

Дал ли нам другую, более совершенную семасиологию акад. Н.Я. Марр? Его устремления не относились к современности. Интересы Марра – в обнаружении древнейших стадий человеческого мышления, как они отложились в языке, и пафос его творческих усилий, как лингвиста, – восстановить, сделать наглядными формы «дологического» мышления человека.

Решил ли он эту задачу? Убеждают ли обнаруженные им, по его утверждению, «пучки значений», т.е. те связи представлений, которые он считает характерными для «дологического» мышления? Мы не можем и не должны навязывать сказочно далекой древности, которою занимался Марр, тех связей значений, с которыми мы имеем дело сейчас, и вполне готовы допустить для нее, по крайней мере некоторые, «чудеса», невозможные для сознания нынешнего культурного человека. Но чтобы допустить в научном плане, а не в плане, скажем условно, художественной фантазии, те или другие архаические «пучки значений», чтобы пойти за интуицией даже и очень крупного ученого, мы не имеем права не требовать доказательств, т.е. суммы научно обработанных данных, которая допускает разностороннюю и неоднократную проверку. Не все компетентны произвести такую проверку в области, о которой идет речь; здесь слово – за знатоками картвельских и других яфетических языков Кавказа, и только за ними.

Но если и они, как крупнейший картвелист А.С. Чикобава, этих «чудес» не видят и за многие годы работы в этой области, – хотя, несомненно, долго и внимательно изучали труды Марра, – не смогли увидеть того, что̀ ему представлялось уже открытым, для нас, не-кавказологов, законны серьезные сомнения: соответствует ли отстаиваемая им семантика глубочайшей древности тому, что действительно в ней, в этой древности, существовало?

Среди семантических «пучков» Марра есть такие, которые не вызывают никакого удивления своей новизною: они наблюдались и наблюдаются (при учете дифференцирующих морфологических признаков) в хорошо доступных всем нам языках.

Не трудно согласиться, например, что названия «земли» лежат в основе слов для «низа», что связаны между собою наименования для «времени» и для «года», что слова со значением «пространства» приобретают значения «места». Любой этимологический словарь любого из индоевропейских и неиндоевропейских языков вполне подтвердит такого рода утверждения Н.Я. Марра. Но многое из других его сопоставлений не может не удивлять нас, и мы, естественно, спрашиваем, ка́к и че́м это доказано?

Думается, что существование новой семасиологии, созданной именно у нас, строго обоснованной и твердо базирующейся на методе диалектического материализма, не является еще тем, чем мы можем гордиться как фактом нашей научной действительности. Программа этой важной отрасли языкознания и метод ее, – не в декларациях, свидетельствующих о добром желании, а в конкретном применении, – является еще и на сегодня тем, что̀ должно быть создано, что̀ ждет своих работников и требует немалых усилий, притом целых научных коллективов.

Можно ли считать, что материалистическая теория происхождения языка, как она дана Энгельсом, подлежит ревизии потому, что есть уже другая, тоже материалистическая? Следует просто сличить то, что находим по этому вопросу у Энгельса, хотя бы с такими высказываниями Н.Я. Марра:

«Товарищи, глубочайшее недоразумение, когда начало языка кладут с возникновением звуковой речи, но не менее существенное заблуждение, когда язык предполагают изначально с функциею, сейчас первейшей – разговорной. Язык – магическое средство, орудие производства на первых этапах созидания человеком коллективного производства, язык – орудие производства. Потребность и возможность использовать язык как средство общения – дело позднейшее...»[159].

Эти и подобные высказывания Марра (их много), широко распространявшиеся в многочисленных брошюрах, статьях и книгах под маркой последнего слова материалистического языковедения, заставляют, – независимо от того, как исправлял их в процессе своей деятельности автор или как исправляли их его последователи, – откровенно от них отказаться вовсе, раз и навсегда. Останемся с «неисправленным» Энгельсом, а если с «исправленным», то уж чем-нибудь несравненно более убедительным!

 

IV.

Было бы, однако, большой ошибкой думать, что усилия лингвистической мысли, работавшей в связи с наследством Марра, оказались бесплодными и советской науке о языке нечего назвать как свои настоящие приобретения. То, что суммарно в настоящее время называется «новою наукой о языке» и включает в себя довольно разнородные элементы разной убедительности и разной ценности, создано отчасти самим Н.Я. Марром, отчасти – критически переработавшими его наследство учениками (крупнейший из них, – несомненно, акад. И.И. Мещанинов); менее всего – его прямыми последователями, т.е. безоговорочно принявшими всё, чему он учил даже в последний, предсмертный, период своей деятельности.

И.И. Мещанинов, освободившийся от многих его ошибок, воспринял от своего учителя, среди другого, три устремления первостепенного научного значения. Он ставит себе задачей построить сравнительную грамматику многочисленных языков, между собою не родственных, и задачу эту решает с привлечением очень широкого материала из еще недавно бесписьменных языков Советского Союза. Он стремится морфологию и синтаксис сравниваемых им между собою неродственных языков осветить, трактуя грамматические категории, как отложение соответствующих фактов мысли (в широком значении слова). Представления (или понятия, или сочетания понятий), отложившиеся в специфике тех или других форм или синтаксических сочетаний, он рассматривает как стадиальные, т.е. соответствующие этапам развития человеческого мышления в его зависимости от этапов хозяйственного развития (трудовой деятельности).

Все эти устремления в нашей науке свежи и новы, и то, что по соответствующим вопросам мы находим в его книгах, особенно в вышедшей в 1945 году – «Члены предложения и части речи», – заслуживает самого пристального внимания.

Есть все основания думать, однако, что и сам И.И. Мещанинов не претендует на то, чтобы его работы считались, скажем образно, уже безупречно прочно возведенными стенами будущего здания материалистического языкознания. Не можем их такими считать и мы. И когда «Правда», открыв дискуссию, предлагает свободно и прямо высказать наше мнение, то нужно сказать: из трех названных основных устремлений близко к удаче первое. Грамматика языков генеалогически между собою не связанных систем возможна и бесспорно станет интересною параллельною областью нашей науки, – это наглядно показано работами акад. И. Мещанинова. Удалось ли автору дать убедительное истолкование форм и синтагм тех, до сих пор плохо изученных, малоизвестных палеоазиатских, американских и других языков, которые он внимательно рассматривает в своих книгах? Может быть, акад. И. Мещанинов в ряде случаев находится и около истины, но есть опасение, что теми приемами непосредственного, условно говоря, плоскостного анализа (т.е. без учета истории соответственного языка), которыми работает он, надежных данных получить нельзя: многие истолкования этого рода иллюзорны так же, как такого рода толкования форм индоевропейских языков в ранний период науки, еще не располагавшей тогда сравнительно-историческим методом. Что касается стадиальности, т.е. попыток найти более или менее непосредственное отражение экономических формаций в фактах противопоставляемых (сравниваемых) форм и синтагм языков разных систем, то в этом отношении, нам кажется, получено совсем мало убедительного. Пока положение в этих областях почти таково, как в фонетике, о которой Ф. Энгельс писал: «Едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись смешным... объяснить экономически происхождение верхненемецких изменений гласных, которое разделяет Германию (в отношении диалекта) на две половины»[160].

Не следует, однако, считать, что соответствующие поиски принципиально ошибочны, ибо отражение общественно-экономических формаций в лексиконе (словаре) – факт, вряд ли подлежащий спору (акад. Марр методологически правильно поступал, сосредоточивая свои поиски в первую очередь на этой области языка), а морфология, как она ни усложнена историческими наслоениями, все-таки действительно находится в зависимости от лексических элементов языка (особенно, например, в языках агглютинативного, «склеивающего» типа).

Представляются ценными результаты сделанного на путях «нового учения о языке», заслуживает полного сочувствия та роль, которую оно сыграло вместе и вслед за Н.Я. Марром, как созвучное грандиозному языковому строительству в СССР. Но учение это по своей научной сути обращено к давнему прошлому, и связь его с настоящим вытекает не из него самого, а создается лишь в результате властных требований жизни. Если обратиться к тому ценному, что́ за советское время создано в области русского, украинского и белорусского языков, то приходится констатировать, что новое учение о языке, хотя и имело немало приверженцев, не может здесь похвалиться результатами, прямо восходящими к его воздействию. Ни в расцвете диалектологии как массовых научных предприятий языковедческих институтов Союза, ни в созданной и энергично совершенствуемой в советское время истории литературных языков (нам представляется несправедливой недооценка в этом отношении роли прежде всего акад. В.В. Виноградова), ни в связанном с этой дисциплиной работою над языком писателей, особенно современных, ни в многообразной, связанной с жизнью лексикологической работе, правда, еще очень нуждающейся в широких обобщениях, которые назревают, ни в хороших описательных грамматиках (здесь можно, кажется, говорить о достижениях и более широких – применительно ко многим языкам Союза), ни в усовершенствовании учебников для средней школы прямых заслуг «нового учения о языке», нам кажется, не видно.

 

V.

Хотелось бы еще сказать о, хотя бы некоторых, перспективах научного строительства в области языковедения.

В многоязычной стране, где двуязычие, т.е. свободное пользование наряду с родным еще и литературным русским языком, представляет ни с какой стороны не исключительный факт, проблема двуязычия в лингвистическом плане, и притом в живом плане современности, казалось бы, выдвигается сама собою. Нельзя не считать великим упущением поэтому, что, много говоря о смешанном характере языков вслед за акад. Н.Я. Марром, советские лингвисты, к сожалению, почти не интересуются тем кругом конкретных вопросов, который прямо связан с этой проблемой.

Как формируется и как отлагается в речи ребенка двуязычие? Какое именно двуязычие (т.е. прежде всего применительно к типам языков)? Каковы формы двуязычия в семье? Какой вид приобретает оно при живом общении и при воздействии школы? и т.д., и т.п. Смешанный характер всех языков мира не подлежит никакому сомнению, и страстная защита Марром этого положения вполне оправдана. Но при огромном его опыте в этом отношении и таком замечательном объекте наблюдения, как прекрасно известный ему Кавказ (хотя бы уже с его «горою языков» – Дагестаном), Марр не успел поставить своих общих положений исторического порядка на твердую почву строго организованного, научно систематизированного описания фактов. Марр не сделал этого, может быть, и потому, что, спеша с обобщениями за увлекавшими его перспективами проникнуть в глубокую древность языков, он, как исключительный полиглот и человек громадного непосредственного опыта, не находил эту работу для себя нужной. Мы должны, однако, научной интуиции даже очень большого знатока противопоставить нечто прочное, ощутимое, доказанное и проверенное. Это сделать нужно и можно. В нашем распоряжении почти исключительно, и то собственно весьма небольшой опыт, относящийся к языкам индоевропейской системы. Этого явно недостаточно. Нужен материал несравненно больший.

Нужно и можно на твердую почву наблюдений поставить также и то, что относится к тенденциям сближения живых языков между собою. Замечу попутно, что я не вижу оснований для тех критических замечаний, которые А.С. Чикобава делает по поводу тезиса Марра, что «человечество, идя к единству хозяйства и внеклассовой общественности, не может не принять искусственных мер, научно проработанных, к ускорению этого широкого процесса». «Искусственные меры» – не обязательно «насилие», как представляется критику.

Без сомнения, А.С. Чикобава известно не менее других, что нет не искусственных литературных языков, что организация их и осуществление в жизни народов предполагают очень сильные моменты сознательного вмешательства и что школа (можно ли ее отнести к средствам насилия?) – прямое условие их внедрения в массы. Можно с большою вероятностью предположить и то, что в высококультурной бесклассовой среде, которую будет представлять коммунистическое общество, сознательная сторона культурно-общественных процессов будет намного выше того, что мы наблюдаем сейчас.

Исключительное значение с материалистических позиций, – и в этом отношении, кажется, нет расхождения мнений, – имеют судьбы лексикологии и теснейшим образом связанной с нею лексикографии. Несправедливо было бы недооценивать те большие успехи нашей науки в последней области, которые полностью относятся именно к ее советскому периоду.

Но все эти успехи представляются все-таки недостаточными для размаха социалистического строительства нашего времени в огромной стране с ее непрерывно растущими научными силами.

«Словарь современного русского литературного языка» Академии наук СССР имеет большие достоинства, но это пока только две первые буквы. Еще нет Украинско-русского словаря Академии наук УССР; нет академического словаря ни Белорусско-русского, ни Русско-белорусского и т.д. Не сделан (не приведен к печатному виду) ни Русский исторический, ни Украинский исторический словари и т.д., и т.д.

В теоретическом аспекте борьба с ошибками и злонамеренными извращениями не должна вестись одними декларациями. Советским языковедам обязательно нужно в области их специальности показать силу метода диалектического материализма, данного им в руки (его сила в других областях давно доказана могучими результатами), а это требует, конечно, и больших знаний, и творческой мысли, и внимания к множеству фактов, среди них – и к «мелочам».

Одно из первых условий процветания лингвистической науки заключается прежде всего и более всего в обращении не к палеонтологии речи, научной дисциплине, имеющей свои права на внимание (но на внимание несравненно меньшее, чем она занимала до сих пор), а к вопросам живых языков. В Советском Союзе, стране многочисленных равноправных народов, конечно, есть чем заняться, есть на чем совершенствовать метод. Научная теория свою проверку и оправдание должна получить в практике.

«Данные науки всегда проверялись практикой, опытом» (И. Сталин).

От действительности должна идти материалистическая лингвистика, и только действительность определит ее рост и настоящую силу.

 

 

— — —

[152] В.И. Ленин. Философские тетради, 1938, стр. 281.

[153] В.И. Ленин. Сочинения, т. 20, стр. 368.

[154] И.В. Сталин. Сочинения, т. 2, стр. 296.

[155] Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, 1950 г., стр. 303 – 304.

[156] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXV, Письма, стр. 245. К тому времени, к которому относится письмо Энгельса, вышли (на немецком языке) два первых тома сравнительной грамматики славянских языков Фр. Миклошича – «Фонетика», 1852, и «Учение об основах», 1859 г.

[157] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. V, стр. 224.

[158] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. V, стр. 234.

[159] Н.Я. Марр. К бакинской дискуссии о яфетидологии и марксизме, 1932 г., стр. 7.

[160] К. Маркс и Ф. Энгельс. Письма, 4 изд., стр. 375 – 376.

 

 

 


С. Никифоров

Кандидат филологических наук

Московский государственный педагогический институт имени В.И. Ленина

 

ИСТОРИЯ РУССКОГО ЯЗЫКА И ТЕОРИЯ Н. Я. МАРРА

Происходящая на страницах «Правды» дискуссия о состоянии и путях дальнейшего развития советского языкознания поставила перед всеми советскими языковедами, в том числе и перед исследователями истории русского языка, важнейшие проблемы как общего языкознания, так и конкретного исторического изучения отдельных языков.

Для советских языковедов ясно, что их работа должна опираться на принципы диалектического и исторического материализма. Но в творческом применении этих принципов к разрешению конкретных вопросов, в частности к историческому изучению определенного национального языка, имеются крупные недочеты. Смелое развертывание критики и самокритики – основное средство выправить эти недочеты.

Необходимо разобраться в том, насколько разработанное акад. Н.Я. Марром учение дает методологические основы для исчерпывающе углубленного исследования каждого языка. Проверку произведем на результатах изучения русского языка – не только вследствие его особой роли в развитии культуры народов Советского Союза, но и потому, что русский язык в его историческом развитии изучали представители разных направлений, в том числе сам Н.Я. Марр и сторонники его языковедной теории.

Русский национальный язык богат диалектами. Литературный русский язык, представленный памятниками с XI века, имеет сложный и своеобразный путь исторического развития. Поэтому сопоставление исходных теоретических позиций и конкретных результатов работы представителей разных направлений над историей русского языка дает возможность установить значение теории Н.Я. Марра для ее изучения.

Целый ряд положений акад. Н.Я. Марра действительно являются бесспорными, исходящими из принципов исторического материализма. Решающее из них – признание языка надстроечным явлением над общественно-экономическим базисом, в частности, средством оформления и выражения идеологии того или иного общественного коллектива. Не буду эти положения перечислять, так как не о них сейчас идет спор. Спор идет о том, есть ли в языковедной теории акад. Н.Я. Марра такие принципиальные положения, которые противоречат марксистско-ленинской методологии.

Следует ясно и определенно сказать, что ряд таких положений имеется, что необходимо на них указать, подвергнуть их принципиальной критике и этим расчистить путь для плодотворного развития как общего языкознания, так и исторического изучения отдельных языков. Первым таким положением является трактовка классового характера языка.

Проф. А.С. Чикобава правильно указал, что акад. Н.Я. Марр немарксистски пользуется термином «класс», что он видит наличие классов при первобытно-общинном строе.

Вопреки Н.Я. Марру, вопрос об общем для данной народности языке должен решаться не абстрактно для всех времен и народов, а конкретно исторически. Положение Н.Я. Марра: «При изучении письменных памятников языка, как древнейших и древних, так и новых и новейших, в полной мере учитывается, что данный памятник написан на языке определенной классовой общественности, а не представляет языка всего народа в его целом»[161] – является полностью правильным лишь для феодального общества. В эпоху же капитализма, когда сложились нации, каждой нации свойственна общность языка, являющаяся одной из характерных черт нации. В целях же классовой борьбы борющимися классами используется идеологическая сторона общего языка (семантика определенного разряда слов и определенной фразеологии), но отнюдь не его грамматический строй.

В период раннего феодализма, когда связь между феодалами и крестьянами имела в значительной мере характер внешнего принуждения, а более тесной была связь феодалов между собой, роль общего для феодалов языка играл литературный (письменный) язык. Этот литературный язык мог быть даже чужим для данного народа (таким был, например, для немцев латинский язык – язык не только церкви, но и теснейшим образом связанной с церковью письменности и вообще образованности). Поэтому в эпоху раннего феодализма между речью господствующего класса и речью социальных низов могло существовать значительное различие не только в лексике, особенно в семантике социально насыщенных слов, но и в грамматической стороне языка.

Это характерное для феодального общества различие между литературным языком феодалов и речью низов полностью относится и к русскому языку. Это подтверждают, например, исследования Ф.П. Филина. Он говорит: «...Древнерусский письменный язык, в основном, отражает в себе речь городского населения, у́же, речь социальных его верхушек – князей, их дружинников, боярства и монастырско-церковных слоев. Язык населения сельских местностей, основных масс восточных славян, представлен в письменности косвенно, лишь в той мере, в какой можно говорить об известной общности речи верхов и низов населения»[162]. Но вопрос о сущности отличий речи феодалов от речи социальных низов в методологическом плане не поставлен. Ф.П. Филин в названном выше труде, характеризуя язык письменности X – XI вв. делового назначения («Русская Правда», грамоты, договоры), говорит очень неопределенно: «...Язык "деловых документов" отразил в себе речевые нормы господствующих слоев населения древней Руси, выросшие из общерусской языковой основы» (подчеркнуто мной. – С.Н.)[163].

Для читателя остаются неясными два вопроса:

Первый. Что представляет собой в понимании Ф.П. Филина, являющегося сторонником языковедной теории акад. Н.Я. Марра, «общерусская языковая основа»? Отличается ли это понятие по фактическому языковому содержанию (а не по трактовке генезиса этого содержания) от содержания термина «общерусский язык» в понимании индоевропеистов (А.И. Соболевского, А.А. Шахматова)? Помогла ли общая теория языкознания акад. Н.Я. Марра сделать понимание и конкретный анализ этого содержания более глубоким, более соответствующим реальной действительности?

Второй. Чем же отличались «речевые нормы» (судя по формулировке, речь идет не об отдельных лексических или фонетических отличиях, а о более глубоком различии) господствующих слоев населения от речевых норм «основных масс восточных славян»?

К сожалению, на эти важные вопросы существующие монографии и общие курсы ответа не дают ни в плане теоретическом, ни в плане исследования конкретного материала. Языковедная теория акад. Н.Я. Марра в этом вопросе фактически помощи не оказала, да и не могла оказать вследствие неверности основной предпосылки.

Акад. Н.Я. Марр правильно считал необходимым увязать стадии в развитии языка со стадиями в развитии общества и мышления. Однако интерес преимущественно к эпохе создания языка и первым этапам его развития привел к тому, что им намечены стадии мышления (и языка) лишь для доклассового общества: тотемическая и космическая. Отсутствие твердой почвы для выделения этих стадий убедительно показал Б. Серебренников[164].

Этапами развития мышления и языка в истории классового общества ни сам Н.Я. Марр, ни его ближайшие ученики, по существу, не занимались. Исследователи же русского языка имеют дело главным образом с развитием мышления и языка в обществе с существующей письменностью (с X века до наших дней), т.е. в разные периоды развития классового общества.

Изучение показало, что динамика диалектов и характер русского литературного языка, закономерности развития русского литературного языка и его взаимоотношение с диалектами различны в разные периоды. Отметим четыре периода:

 

1)       Период раннего феодализма.

2)       Период ликвидации феодализма и подымающегося капитализма, когда складывается русская нация с общностью языка – важнейшим признаком нации.

3)       Период капитализма. В это время развертывается борьба революционно-демократического направления в развитии русской культуры против буржуазного. В процессе этой борьбы происходил отбор из общего языка нации определенных слов и фразеологических оборотов (а также синтаксических конструкций) и революционно-демократическое осмысление их, а также создание определенного количества философских и политических терминов, выражающих философские и политические воззрения демократов и социалистов и используемых ими в классовой борьбе против буржуазии. Вопреки проф. Н.С. Чемоданову, этот процесс ни в какой мере не приводит к распадению общенационального языка на два классовых языка.

4)       Период строительства социалистического общества. В этот период единый литературный язык, выражающий социалистическую идеологию, постепенно вытесняет до этого сохранявшиеся в фонетике и в небольшой степени в морфологии и лексике местные диалектные черты, в редких случаях впитывая из диалектов отдельные слова и делая их достоянием национального языка.

 

Историки русского языка в сотрудничестве с философами и с историками русской культуры должны установить эти закономерности в развитии языка и диалектически связанного с ним мышления. Без установления закономерностей как изучение отдельных периодов в истории русского литературного языка, так и построение обобщающих курсов не имеет прочной методологической базы, что на практике приводит к субъективизму и ошибочным концепциям, как это имело место в «Очерках по истории русского литературного языка XVII – XIX вв.» В.В. Виноградова (изд. 1938 г.), или к общим, лишенным конкретного содержания утверждениям, вроде утверждения проф. Г. Санжеева: «...То, что произошло с русским языком в пушкинский период, представляет собою стадиальное изменение этого языка, хотя в нем флективность так и остается»[165].

В тесной связи с проблемой стадиальности в развитии языков стоит вопрос о происхождении и развитии существующих национальных языков.

Как же у представителей различных языковедных направлений ставится и разрешается проблема происхождения и развития русского языка? Что дает для разрешения этой проблемы языковедная теория акад. Марра?

При разрешении этого вопроса важнейшую роль играет установление исходного материала, из которого формировался древнерусский язык (= восточнославянские племенные языки), и первоначальных путей его развития.

Акад. Н.Я. Марр и его сторонники говорят, что все языки мира развились из четырех слов-корней Сал, Бер, Йон, Рош, представлявших собой древнейшие тотемные племенные названия. Согласно теории Н.Я. Марра, эти первоэлементы в дальнейшем различным образом изменились в звуковом отношении как в результате разной отработки (в отношении дифференцированности и четкости произношения входящих в их состав диффузных звуков), так и вследствие их различных скрещений в результате скрещения древнейших человеческих коллективов. На этом основании к словам всех языков мира применим четырехэлементный анализ, вскрывающий первоначальный состав и значение слов. В качестве образца можно взять произведенный Н.Я. Марром анализ слова русалка, убеждающий в его полной произвольности, так как состав (происхождение) этого слова Н.Я. Марр без всякого лингвистического основания, без учета способов древнерусского словообразования, истолковывает двояко: рошрус, откуда рус-ал-ка, или же: рошру плюс первый элемент (сал): ру-сал-ка.

Ясно, что эта теория не дает ключа к решению вопроса о происхождении русского языка, так как, согласно этой теории, исходный материал одинаков для всех языков. Недаром акад. И.И. Мещанинов, говоря о себе в третьем лице, пишет, что «считают этот анализ неприемлемым к периодам развитой речи, выработавшим более сложные построения основ, и обходят молчанием вопрос о наличии этих элементов, в марровском их понимании, в строе речи древнейших эпох ее развития», т.е. по существу присоединяется к критике этого важнейшего положения теории акад. Н.Я. Марра, данной в статье проф. А.С. Чикобава.

Как показывают история и фактический языковой материал, человеческий язык складывался в различных местах земного шара, где для этого оказывались необходимые условия, поэтому исходный материал у первоначальных человеческих коллективов был различный.

Подавляющее большинство советских лингвистов, независимо от их отношения к языковедной теории Н.Я. Марра, не отрицает ни исторических фактов схождения первобытных коллективов со своими диалектами в один коллектив с относительно общим языком (при длительном сохранении в нем следов речи тех коллективов, из которых сложился этот новый коллектив), ни «распадения» в определенных условиях относительно единого языка на несколько языков (на разошедшихся диалектах сказывается взаимодействие каждого из них с языками оказавшихся соседними с ним коллективов).

Проф. А.М. Селищев, отрицательно относившийся к теории Н.Я. Марра, и ученик Н.Я. Марра проф. Ф.П. Филин одинаково объясняют возникновение известного единства славянских языков как результат схождения человеческих коллективов.

Но нельзя согласиться с положением о том, что единственным способом создания общих языковых элементов является процесс скрещения, как это утверждает акад. Н.Я. Марр: «Язык – явление социальное и социально благоприобретенное... Без образования социальных групп и потребности в организованном их общении, без согласования звуковых символов, значимостей, друг с другом и без их скрещения не могло бы возникнуть никакого языка, тем более не мог бы развиться далее какой-либо язык. В этом порядке чем больше общих слов у многих наличных теперь языков, чем больше видимой и легко улавливаемой формальной увязки языков на пространстве большого охвата, тем больше основания утверждать, что эти общие явления – позднейший вклад, что нарастания их в отдельных языках результат позднейших многократно происходивших скрещений» (подчеркнуто мной. – С.Н.).

Некоторые исследователи истории русского языка, следуя за акад. Н.Я. Марром, преувеличивают роль скрещения в развитии русского языка. Они объясняют скрещением восточной группы русских племен с носителями иного типа племенных языков те фонетические явления южнорусских говоров, которые могли появиться (и, по всем данным, появились) на основе их внутреннего развития. Например, Н.П. Гринкова объясняет таким скрещением редукцию безударных гласных (аканье) и смягчение заднеязычных согласных (к, г) в южнорусских говорах. См. ее вывод о происхождении «аканья»: «В свете высказанных выше соображений южнорусское аканье возможно рассматривать как древнее и характерное явление для восточнорусских племенных языков. Оно, по-видимому, отражает весьма древние отслоения и скрещения этих восточнорусских племенных языков с языками древнейших типологий» (подчеркнуто мной. – С.Н.).

Историк-марксист должен прежде всего учитывать внутренние движения, внутренние изменения в языке, обусловленные движением общественной жизни «сошедшихся» человеческих коллективов. Известные лексические и грамматические образования могут самостоятельно создаваться носителями близких («родственных») языков из одинакового исходного материала на основе внутреннего движения, обусловленного сходными условиями общественной жизни.

Из сказанного следует, что сравнительное изучение как языков разных систем, так и языков одной группы, в частности славянской, на базе марксистско-ленинской методологии не только целесообразно, но и необходимо. Сравнение языков должно производиться по одинаковым этапам их развития. Только такое сравнение обеспечит однородность сравниваемых языковых фактов с идеологической и грамматической их сторон.

Такое сравнение, конечно, не имеет ничего общего с тем сравнительно-историческим методом, представители которого исходят только из звуковых или формальных грамматических соответствий, не учитывая конкретной истории языков.

Все сказанное выше подводит к выводу, что в дальнейшем развитии советского языкознания, опирающегося на метод диалектического и исторического материализма, на труды Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, должны быть широко использованы многие ценные положения учения акад. Н.Я. Марра, несомненно, материалистического по своей установке.

Но это использование должно быть творческим, критическим, не замалчивающим и не замазывающим (под видом недоработанности или необходимости в дальнейшей проверке), а решительно отбрасывающим ошибочные положения его теории.

Именно при таком отношении к наследию акад. Н.Я. Марра положительные стороны его учения окажут несомненную помощь в деле поднятия советского языкознания на методологический уровень, достойный нашей великой сталинской эпохи.

 

 

— — —

[161] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 262.

[162] Ф.П. Филин. Лексика русского литературного языка древнекиевской эпохи. Л., 1949, стр. 227.

[163] Ф.П. Филин. Лексика русского литературного языка древнекиевской эпохи. Л., 1949, стр. 6.

[164] Б.А. Серебренников. Об исследовательских приемах Н.Я. Марра. – «Правда», 23.V.1950 г.

[165] Г.Д. Санжеев. Либо вперед, либо назад. – «Правда», 23.V.1950 г.

 

 

 

В. Кудрявцев

Иркутский государственный университет

 

К ВОПРОСУ О КЛАССОВОСТИ ЯЗЫКА

В своей статье «О некоторых вопросах советского языкознания» проф. А.С. Чикобава говорит, что самое «понятие классового языка», если учитывать основную функцию языка, внутренне противоречиво, научно несостоятельно», что «классовых языков не бывает».

Так ли это? Действительно ли языки всех времен и народов неклассовые? Чтобы выяснить этот вопрос, надо сначала уточнить, что такое класс, а затем рассматривать язык конкретно, в определенных исторических условиях.

Исчерпывающее научное определение класса дано В.И. Лениным. «Классами, – говорит он, – называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а, следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в общественном укладе общественного хозяйства»[166].

Таково научное определение класса.

 

В чем ошибка акад. Н.Я. Марра

При первобытно-общинном строе классов не было. Это убедительно доказано в работе И.В. Сталина «Анархизм или социализм?» «Было время, – пишет товарищ Сталин, – когда люди боролись с природой сообща, на первобытно-коммунистических началах, тогда и их собственность была коммунистической, и поэтому они тогда почти не различали "моё" и "твоё", их сознание было коммунистическим»[167]. В своей работе «О диалектическом и историческом материализме» товарищ Сталин, характеризуя первобытно-общинный строй, как бесклассовый, говорит:

«При первобытно-общинном строе основой производственных отношений является общественная собственность на средства производства. Это в основном соответствует характеру производительных сил в этот период. Каменные орудия и появившиеся потом лук и стрелы исключали возможность борьбы с силами природы и хищными животными в одиночку. Чтобы собрать плоды в лесу, наловить рыбу в воде, построить какое-либо жилище, люди вынуждены работать сообща, если они не хотят стать жертвой голодной смерти, хищных животных или соседних сообществ. Общий труд ведет к общей собственности на средства производства, равно как на продукты производства. Здесь не имеют еще понятия о частной собственности на средства производства, если не считать личной собственности на некоторые орудия производства, являющиеся вместе с тем орудиями защиты от хищных зверей. Здесь нет эксплуатации, нет классов»[168].

Из сказанного ясно, что у людей данной общественной формации не было и классового сознания, а стало быть, – и классовой дифференциации языка. Поэтому акад. Н.Я. Марр неправ в своих утверждениях, что язык был классовым с самого начала его возникновения. К этому ошибочному выводу Н.Я. Марр пришел потому, что само понимание класса у него неправильное, ненаучное, немарксистское.

Классы возникают при рабовладельческом строе. Здесь выделяются два антагонистических класса: рабовладельцы и рабы. Их классовое сознание было различно.

Язык – «практическое... действительное сознание», «непосредственная действительность мысли»[169]. Поскольку язык и мышление составляют диалектическое единство, то классовое сознание неизбежно сказывается и на языке, образуя классовую дифференциацию последнего. В некоторых случаях классовая дифференциация может быть настолько значительной, что это резко бросается в глаза. Такой факт мы наблюдаем в латинском языке времен второй пунической войны. Латинский язык, по мнению П. Лафарга, в это время «раскололся на язык аристократический – sermo nobilis и язык плебейский – sermo plebeus»[170].

При феодальном строе классовая дифференциация языка, обусловленная классовым расслоением общества, весьма заметна. В эпоху феодализма складываются многочисленные крестьянские диалекты, обычно отличные от языка феодалов. Так, например, язык французского феодального дворянства XVII века резко отличался от языка французской буржуазии и крестьянства. Этот аристократический язык, говорит Лафарг, точно стеной отгородил дворян от других классов. Дворянство демонстративно не понимало языка буржуазии и ремесленников и пренебрегало им. Несомненно, этот язык носил ярко выраженный классовый характер.

Именно о таких классовых языках феодальной Армении и Грузии и писал Н.Я. Марр в своих работах. Он установил, что в древней Армении существовали два типа языков: кейский (древнеармянский язык светских и духовных феодалов) и рейский (диалекты крестьян и ремесленников). В этой дифференциации языка Н.Я. Марр справедливо усматривал классовый характер. Проф. А.С. Чикобава не смог опровергнуть этот вывод Н.Я. Марра и всю критику сосредоточил на ошибочном взгляде Марра, что язык с самого его возникновения носит классовый характер.

Дальше, касаясь периода капитализма и сложения буржуазных наций, А.С. Чикобава категорически утверждает, что «классовых языков не бывает».

 

Утверждение проф. Арн. Чикобава противоречит истине

История языка показывает, что при образовании наций и национальных языков прежние языковые различия, существовавшие при феодальном строе, постепенно исчезают. Образуется языковая общность, обусловленная общностью территории, общностью экономической, политической и культурной жизни. Образуется общий психический склад – «национальный характер».

Общность языка нации – это совершенно бесспорный факт, который можно иллюстрировать историей русского языка. Формирование русской нации и национального русского языка протекало на протяжении нескольких столетий (с XIV по XVIII век). В середине XVIII века русский язык, как национальный язык русского народа, представлял собою относительное единство. Этот факт подтверждает и М.В. Ломоносов. В работе «О пользе книг церковных в российском языке» он писал: «Народ Российский по великому пространству обитающий, не взирая на дальное расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и селах»[171]. Подчеркнув единство русского национального языка, он дальше добавляет: «Напротив того в некоторых других государствах, например, в Германии Баварской крестьянин мало разумеет Мекленбургского, или Бранденбургской Швабского, хотя все того ж Немецкого народа».

Свидетельство Ломоносова говорит о том, что русский язык оформился как национальный к середине XVIII века, а немецкий еще не сложился, ибо сама немецкая нация тогда еще не сформировалась.

Но общность языка еще ничего не говорит о том, что национальный язык – неклассовый. Поскольку при капиталистическом строе существуют классы и острая классовая борьба, постольку существует и классовое сознание, которое отражается в языке. В классовом обществе национальный язык, выражая общественную идеологию и общественную практику, приобретает и классовую дифференциацию. Классовое сознание находит отражение в самых разнообразных формах внутри общенационального языка.

При решении вопроса о классовости языка проф. А.С. Чикобава принимает во внимание только одну функцию его – как орудия общения – и исходит из формальной стороны языка. Если буржуа, помещик, рабочий, крестьянин понимают друг друга, если звуковой, морфологический и синтаксический строй языка в общем одинаковый, то, стало быть, по его мнению, язык единый, неклассовый.

Н.Я. Марр никогда не игнорировал формальную сторону речи, но на первый план выдвигал самое существенное в языке – его семантику, содержание, его тесную связь с мышлением. Выражая классовое сознание, язык сам становится классовым.

Классовость языка проявляется не в фонетическом и морфологическом строе его, а в содержании. В одни и те же слова (например: свобода, равенство, братство и т.п.) буржуазия и пролетариат вкладывают разные значения. В.И. Ленин самым беспощадным образом разоблачал классовую сущность буржуазного словоупотребления.

Особенно отчетливо классовость национального языка проступает в словарной работе. Например, в толковых словарях русского литературного языка дореволюционного периода всячески искажалась, затушевывалась, смазывалась классовая сущность интернациональной политической и философской терминологии: революция, класс, партия, агитация, пропаганда, идеализм, материализм и т.п.

Классовая сущность дореволюционного русского литературного языка выразилась, между прочим, и в том, что народ после Октября выбросил из него все идеологически чуждое и неприемлемое. Русский язык очистился от словесного мусора, обогатился массой новых слов, которые отражают новую, социалистическую жизнь, новое мировоззрение. Наш язык стал идеологически иным, отличным от дореволюционного языка.

 

Национальный язык в социалистическом обществе

Проф. А.С. Чикобава не видит или не хочет видеть отражения в языке классового сознания. Отрицая классовость языка, он становится на ошибочный путь некритического усвоения старого языкового наследства. Ведь если язык – неклассовое явление, то все, что написано на этом языке до Великой Октябрьской социалистической революции, можно принимать за чистую монету. Между тем это не так.

В совершенно ином положении оказывается национальный язык в социалистическом обществе. В результате победы социализма в нашей стране постепенно исчезают пережитки капитализма в сознании людей, а в связи с этим национальный язык становится действительно общенародным, единым, неклассовым. Это мы можем наблюдать на развитии любого языка социалистической нации в СССР. В применении к социалистическим нациям тезис А.С. Чикобава правильный.

И именно это обстоятельство – наличие единого национального языка у каждой социалистической нации – ставит со всей остротой вопрос о совершенствовании его, как важнейшего орудия культуры и борьбы за коммунизм.

Одним из руководящих принципов в развитии литературных языков социалистических наций СССР должен быть принцип народности и доступности языка. Литературный язык надо обогащать за счет неисчерпаемых источников народной речи. Творец языка – народ. Он шлифует язык, сохраняя в нем ценное, яркое, красочное, точное, меткое. И этими жемчужинами народной речи необходимо обогащать наш литературный язык, особенно стиль художественной литературы.

А.М. Горький, великолепный знаток русского слова, настойчиво советовал литераторам не забывать «коренного речевого русского языка. Иногда нужно почитывать былины, сказки и вообще хорошо знать язык, которым говорит масса. В нем очень много звучного, емкого.

Сейчас на всех участках нашей огромной страны происходит этот процесс реорганизации языка, процесс стирания некоторых слов, полного их уничтожения, появления на их месте новых слов.

Наряду с этим идет огромный процесс создания совершенно новых словесных форм, новых пословиц, частушек, басен... Все это нам следовало бы собрать» (Несобранные литературно-критические статьи, стр. 176 – 177).

А.Н. Толстой рассказывает, что он только тогда обрел настоящий русский язык, когда обратился к источникам народной русской речи, к коренному русскому языку.

 

Современный язык русской литературы

Язык русской художественной литературы нашего времени качественно отличается от дореволюционного. Наша литература обогатилась блестящими в смысле языка и стиля произведениями А.М. Горького, М. Шолохова, А. Фадеева, А. Толстого, К. Федина и других. Современный русский язык отражен в них во всем своем блеске и красоте.

Но наряду с этим имеется немало и таких произведений, которые нуждаются в значительном улучшении со стороны языка и стиля, так как написаны они неряшливо, с массой грамматических и синтаксических ошибок. Не следует забывать того, что теперь художественные произведения читают миллионы трудящихся и на их образцах учатся литературному русскому языку, овладевают его богатствами. Вот почему в настоящее время неизмеримо возросла ответственность писателя: он стал учителем миллионов трудящихся. Воспитывая советских людей в коммунистическом духе, он учит их и литературному языку.

В связи с этим одной из неотложных задач является изучение языка советской художественной литературы. В свое время А.М. Горький указывал, что литературная критика мало обращает внимания на язык, недооценивает значение слова, как основного материала литературы. Критика почти не занимается разбором и оценкой языка художественных произведений. Лингвисты тоже отошли от современности. Поэтому с изучением языка советской художественной литературы дело обстоит неблагополучно. Об этом свидетельствует и тот факт, что за последние 10 – 15 лет мы не имеем ни одной серьезной научной работы в этой области. Дискуссия должна сделать перелом в этом отношении, обратить внимание критиков и языковедов на изучение языка и стиля современной художественной литературы.

Оригинальное явление представляет публицистический стиль современного русского литературного языка. Никогда за всю свою историю этот стиль не достигал такого расцвета, как в советскую эпоху.

Точность, ясность, правдивость, принципиальность – вот основные качества языка большевистской публицистики.

Замечательную характеристику языка и стиля произведений Владимира Ильича дал товарищ Сталин. «Только Ленин умел писать о самых запутанных вещах так просто и ясно, сжато и смело, – когда каждая фраза не говорит, а стреляет» (Соч., т. 6, стр. 53). И дальше товарищ Сталин говорит, что в речах Ленина – «необычайная сила убеждения, простота и ясность аргументации, короткие и всем понятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечатление...» (там же, стр. 55).

Образцом точного, ясного, сжатого научно-публицистического стиля являются статьи, доклады и речи И.В. Сталина. М.И. Калинин – хороший знаток русской речи и превосходный оратор – говорил: «Вот если бы спросили меня, кто лучше всех знает русский язык, я бы ответил – Сталин. У него надо учиться скупости, ясности и кристальной чистоте языка» (О вопросах социалистической культуры, стр. 105).

Богатые дореволюционные традиции (Герцен, Белинский, Добролюбов, Чернышевский), могучее влияние языка Ленина и Сталина, наличие прекрасных условий для общественных выступлений – все это привело к небывалому расцвету языка и стиля большевистской публицистики. А между тем язык ее до сих пор не изучен. По этому вопросу мы не имеем ни одной научной работы. Это серьезный недостаток в работе советских лингвистов.

За советский период колхозная деревня коренным образом изменилась в хозяйственном и культурном отношениях. Почти все советские крестьяне грамотны. Книга, кино, радио, газета вошли в повседневную жизнь нашего колхозного крестьянства. Коммунистическая партия и советская власть неуклонно повышают культурный уровень колхозных масс. Изменилось и сознание колхозного крестьянства. Теперь крестьянин – не темный и забитый мужик, напичканный суевериями, как это было при царизме, – а сознательный гражданин своей страны, разбирающийся в политических событиях.

В связи с этим произошли и огромные изменения в языке колхозной деревни. Отличительные особенности говоров и наречий, унаследованные от феодального периода, исчезают: диалекты перестраиваются, сближаясь с литературным языком. Но эти новые процессы в языке колхозной деревни еще не стали предметом исследования советских языковедов. Наши лингвисты по старой традиции все еще изучают архаическое в диалектах и мало интересуются новым. Поэтому мы и не имеем ни одного серьезного исследования того нового в языке колхозной деревни, что порождено социалистическими условиями жизни и социалистическим сознанием. Это тоже большой недочет в работе советских лингвистов.

Дискуссия по основным вопросам советского языкознания должна улучшить не только изучение общих проблем, но также и разработку теоретических и практических вопросов современного русского языка и других национальных языков Советского Союза.

 

— — —

[166] В.И. Ленин. Сочинения, 3 изд., т. XXIV, стр. 337.

[167] И.В. Сталин. Сочинения, т. 1, стр. 314.

[168] И.В. Сталин. Вопросы ленинизма, 11 изд., стр. 555.

[169] К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. IV, стр. 20, 434.

[170] П. Лафарг. Язык и революция. «Academia», 1930 г., стр. 31.

[171] Сочинения М.В. Ломоносова с объяснительными примечаниями акад. М.И. Сухомлинова, т. IV, 1898 г., стр. 229.

 

 

 


 

= 20 ИЮНЯ =

 

— — —

ОТ РЕДАКЦИИ

 

Продолжаем публиковать статьи, поступившие в «Правду» в связи с дискуссией по вопросам советского языкознания. Сегодня мы печатаем статьи И. Сталина «Относительно марксизма в языкознании», проф. П. Черных «К критике некоторых положений "нового учения о языке"».

 

— — —

 

И. Сталин

 

ОТНОСИТЕЛЬНО МАРКСИЗМА В ЯЗЫКОЗНАНИИ

Ко мне обратилась группа товарищей из молодежи с предложением – высказать свое мнение в печати по вопросам языкознания, особенно в части, касающейся марксизма в языкознании. Я не языковед и, конечно, не могу полностью удовлетворить товарищей. Что касается марксизма в языкознании, как и в других общественных науках, то к этому делу я имею прямое отношение. Поэтому я согласился дать ответ на ряд вопросов, поставленных товарищами.

 

ВОПРОС. Верно ли, что язык есть надстройка над базисом?

 

Ответ. Нет, неверно.

Базис есть экономический строй общества на данном этапе его развития. Надстройка – это политические, правовые, религиозные, художественные, философские взгляды общества и соответствующие им политические, правовые и другие учреждения.

Всякий базис имеет свою, соответствующую ему надстройку. Базис феодального строя имеет свою надстройку, свои политические, правовые и иные взгляды и соответствующие им учреждения, капиталистический базис имеет свою надстройку, социалистический – свою. Если изменяется и ликвидируется базис, то вслед за ним изменяется и ликвидируется его надстройка, если рождается новый базис, то вслед за ним рождается соответствующая ему надстройка.

Язык в этом отношении коренным образом отличается от надстройки. Взять, например, русское общество и русский язык. На протяжении последних 30 лет в России был ликвидирован старый, капиталистический базис и построен новый, социалистический базис. Соответственно с этим была ликвидирована надстройка над капиталистическим базисом и создана новая надстройка, соответствующая социалистическому базису. Были, следовательно, заменены старые политические, правовые и иные учреждения новыми, социалистическими. Но, несмотря на это, русский язык остался в основном таким же, каким он был до Октябрьского переворота.

Что изменилось за этот период в русском языке? Изменился в известной мере словарный состав русского языка, изменился в том смысле, что пополнился значительным количеством новых слов и выражений, возникших в связи с возникновением нового социалистического производства, появлением нового государства, новой социалистической культуры, новой общественности, морали, наконец, в связи с ростом техники и науки; изменился смысл ряда слов и выражений, получивших новое смысловое значение; выпало из словаря некоторое количество устаревших слов. Что же касается основного словарного фонда и грамматического строя русского языка, составляющих основу языка, то они после ликвидации капиталистического базиса не только не были ликвидированы и заменены новым основным словарным фондом и новым грамматическим строем языка, а, наоборот, сохранились в целости и остались без каких-либо серьезных изменений, – сохранились именно как основа современного русского языка.

Далее. Надстройка порождается базисом, но это вовсе не значит, что она только отражает базис, что она пассивна, нейтральна, безразлично относится к судьбе своего базиса, к судьбе классов, к характеру строя. Наоборот, появившись на свет, она становится величайшей активной силой, активно содействует своему базису оформиться и укрепиться, принимает все меры к тому, чтобы помочь новому строю доконать и ликвидировать старый базис и старые классы.

Иначе и не может быть. Надстройка для того и создается базисом, чтобы она служила ему, чтобы она активно помогала ему оформиться и укрепиться, чтобы она активно боролась за ликвидацию старого, отживающего свой век базиса с его старой надстройкой. Стоит только отказаться надстройке от этой ее служебной роли, стоит только перейти надстройке от позиции активной защиты своего базиса на позицию безразличного отношения к нему, на позицию одинакового отношения к классам, чтобы она потеряла свое качество и перестала быть надстройкой.

Язык в этом отношении коренным образом отличается от надстройки. Язык порожден не тем или иным базисом, старым или новым базисом, внутри данного общества, а всем ходом истории общества и истории базисов в течение веков. Он создан не одним каким-нибудь классом, а всем обществом, всеми классами общества, усилиями сотен поколений. Он создан для удовлетворения нужд не одного какого-либо класса, а всего общества, всех классов общества. Именно поэтому он создан, как единый для общества и общий для всех членов общества общенародный язык. Ввиду этого служебная роль языка, как средства общения людей, состоит не в том, чтобы обслуживать один класс в ущерб другим классам, а в том, чтобы одинаково обслуживать все общество, все классы общества. Этим собственно и объясняется, что язык может одинаково обслуживать как старый, умирающий строй, так и новый, подымающийся строй; как старый базис, так и новый, как эксплуататоров, так и эксплуатируемых.

Ни для кого не составляет тайну тот факт, что русский язык так же хорошо обслуживал русский капитализм и русскую буржуазную культуру до Октябрьского переворота, как он обслуживает ныне социалистический строй и социалистическую культуру русского общества.

То же самое нужно сказать об украинском, белорусском, узбекском, казахском, грузинском, армянском, эстонском, латвийском, литовском, молдавском, татарском, азербайджанском, башкирском, туркменском и других языках советских наций, которые так же хорошо обслуживали старый, буржуазный строй этих наций, как обслуживают они новый, социалистический строй.

Иначе и не может быть. Язык для того и существует, он для того и создан, чтобы служить обществу, как целому, в качестве орудия общения людей, чтобы он был общим для членов общества и единым для общества, равно обслуживающим членов общества независимо от их классового положения. Стоит только сойти языку с этой общенародной позиции, стоит только стать языку на позицию предпочтения и поддержки какой-либо социальной группы в ущерб другим социальным группам общества, чтобы он потерял свое качество, чтобы он перестал быть средством общения людей в обществе, чтобы он превратился в жаргон какой-либо социальной группы, деградировал и обрек себя на исчезновение.

В этом отношении язык, принципиально отличаясь от надстройки, не отличается, однако, от орудий производства, скажем, от машин, которые так же одинаково могут обслуживать и капиталистический строй и социалистический*.

Дальше. Надстройка есть продукт одной эпохи, в течение которой живет и действует данный экономический базис. Поэтому надстройка живет недолго, она ликвидируется и исчезает с ликвидацией и исчезновением данного базиса.

Язык же, наоборот, является продуктом целого ряда эпох, на протяжении которых он оформляется, обогащается, развивается, шлифуется. Поэтому язык живет несравненно дольше, чем любой базис и любая надстройка. Этим собственно и объясняется, что рождение и ликвидация не только одного базиса и его надстройки, но и нескольких базисов и соответствующих им надстроек – не ведет в истории к ликвидации данного языка, к ликвидации его структуры и к рождению нового языка с новым словарным фондом и новым грамматическим строем.

Со времени смерти Пушкина прошло свыше ста лет. За это время были ликвидированы в России феодальный строй, капиталистический строй и возник третий, социалистический строй. Стало быть, были ликвидированы два базиса с их надстройками и возник новый, социалистический базис с его новой надстройкой. Однако, если взять, например, русский язык, то он за этот большой промежуток времени не претерпел какой-либо ломки, и современный русский язык по своей структуре мало чем отличается от языка Пушкина.

Что изменилось за это время в русском языке? Серьезно пополнился за это время словарный состав русского языка; выпало из словарного состава большое количество устаревших слов; изменилось смысловое значение значительного количества слов; улучшился грамматический строй языка. Что касается структуры пушкинского языка с его грамматическим строем и основным словарным фондом, то она сохранилась во всем существенном, как основа современного русского языка.

И это вполне понятно. В самом деле, для чего это нужно, чтобы после каждого переворота существующая структура языка, его грамматический строй и основной словарный фонд уничтожались и заменялись новыми, как это бывает обычно с надстройкой? Кому это нужно, чтобы «вода», «земля», «гора», «лес», «рыба», «человек», «ходить», «делать», «производить», «торговать» и т.д. назывались не водой, землей, горой и т.д., а как-то иначе? Кому нужно, чтобы изменения слов в языке и сочетание слов в предложении происходили не по существующей грамматике, а по совершенно другой? Какая польза для революции от такого переворота в языке? История вообще не делает чего-либо существенного без особой на то необходимости. Спрашивается, какая необходимость в таком языковом перевороте, если доказано, что существующий язык с его структурой в основном вполне пригоден для удовлетворения нужд нового строя? Уничтожить старую надстройку и заменить ее новой можно и нужно в течение нескольких лет, чтобы дать простор развитию производительных сил общества, но как уничтожить существующий язык и построить вместо него новый язык в течение нескольких лет, не внося анархию в общественную жизнь, не создавая угрозы распада общества? Кто же, кроме донкихотов, могут ставить себе такую задачу?

Наконец, еще одно коренное отличие между надстройкой и языком. Надстройка не связана непосредственно с производством, с производственной деятельностью человека. Она связана с производством лишь косвенно, через посредство экономики, через посредство базиса. Поэтому надстройка отражает изменения в уровне развития производительных сил не сразу и не прямо, а после изменений в базисе, через преломление изменений в производстве в изменениях в базисе. Это значит, что сфера действия надстройки узка и ограничена.

Язык же, наоборот, связан с производственной деятельностью человека непосредственно, и не только с производственной деятельностью, но и со всякой иной деятельностью человека во всех сферах его работы от производства до базиса, от базиса до надстройки. Поэтому язык отражает изменения в производстве сразу и непосредственно, не дожидаясь изменений в базисе. Поэтому сфера действия языка, охватывающего все области деятельности человека, гораздо шире и разностороннее, чем сфера действия надстройки. Более того, она почти безгранична.

Этим прежде всего и объясняется, что язык, собственно его словарный состав, находится в состоянии почти непрерывного изменения. Непрерывный рост промышленности и сельского хозяйства, торговли и транспорта, техники и науки требует от языка пополнения его словаря новыми словами и выражениями, необходимыми для их работы. И язык, непосредственно отражая эти нужды, пополняет свой словарь новыми словами, совершенствует свой грамматический строй.

Итак:

 

а)       марксист не может считать язык надстройкой над базисом;

б)      смешивать язык с надстройкой – значит допустить серьезную ошибку.

 

ВОПРОС. Верно ли, что язык был всегда и остается классовым,
что общего и единого для общества неклассового, общенародного языка не существует?

 

Ответ. Нет, неверно.

Не трудно понять, что в обществе, где нет классов, не может быть и речи о классовом языке. Первобытно-общинный родовой строй не знал классов, следовательно, не могло быть там и классового языка, – язык был там общий, единый для всего коллектива. Возражение о том, что под классом надо понимать всякий человеческий коллектив, в том числе и первобытно-общинный коллектив, представляет не возражение, а игру слов, которая не заслуживает опровержения.

Что касается дальнейшего развития от языков родовых к языкам племенным, от языков племенных к языкам народностей и от языков народностей к языкам национальным, – то везде на всех этапах развития язык, как средство общения людей в обществе, был общим и единым для общества, равно обслуживающим членов общества независимо от социального положения.

Я имею здесь в виду не империи рабского и средневекового периодов, скажем, империю Кира и Александра Великого, или империю Цезаря и Карла Великого, которые не имели своей экономической базы и представляли временные и непрочные военно-административные объединения. Эти империи не только не имели, но и не могли иметь единого для империи и понятного для всех членов империи языка. Они представляли конгломерат племен и народностей, живших своей жизнью и имевших свои языки. Следовательно, я имею в виду не эти и подобные им империи, а те племена и народности, которые входили в состав империи, имели свою экономическую базу и имели свои издавна сложившиеся языки. История говорит, что языки у этих племен и народностей были не классовые, а общенародные, общие для племен и народностей и понятные для них.

Конечно, были наряду с этим диалекты, местные говоры, но над ними превалировал и их подчинял себе единый и общий язык племени или народности.

В дальнейшем, с появлением капитализма, с ликвидацией феодальной раздробленности и образованием национального рынка народности развились в нации, а языки народностей в национальные языки. История говорит, что национальные языки являются не классовыми, а общенародными языками, общими для членов наций и едиными для нации.

Выше говорилось, что язык как средство общения людей в обществе одинаково обслуживает все классы общества и проявляет в этом отношении своего рода безразличие к классам. Но люди, отдельные социальные группы, классы далеко не безразличны к языку. Они стараются использовать язык в своих интересах, навязать ему свой особый лексикон, свои особые термины, свои особые выражения. Особенно отличаются в этом отношении верхушечные слои имущих классов, оторвавшиеся от народа и ненавидящие его: дворянская аристократия, верхние слои буржуазии. Создаются «классовые» диалекты, жаргоны, салонные «языки». В литературе нередко эти диалекты и жаргоны неправильно квалифицируются как языки: «дворянский язык», «буржуазный язык», – в противоположность «пролетарскому языку», «крестьянскому языку». На этом основании, как это ни странно, некоторые наши товарищи пришли к выводу, что национальный язык есть фикция, что реально существуют лишь классовые языки.

Я думаю, что нет ничего ошибочнее такого вывода. Можно ли считать эти диалекты и жаргоны языками? Безусловно нельзя. Нельзя, во-первых, потому, что у этих диалектов и жаргонов нет своего грамматического строя и основного словарного фонда, – они заимствуют их из национального языка. Нельзя, во-вторых, потому, что диалекты и жаргоны имеют узкую сферу обращения среди членов верхушки того или иного класса и совершенно не годятся, как средство общения людей, для общества в целом. Что же у них имеется? У них есть: набор некоторых специфических слов, отражающих специфические вкусы аристократии или верхних слоев буржуазии; некоторое количество выражений и оборотов речи, отличающихся изысканностью, галантностью и свободных от «грубых» выражений и оборотов национального языка; наконец, некоторое количество иностранных слов. Все же основное, т.е. подавляющее большинство слов и грамматический строй, взято из общенародного, национального языка. Следовательно, диалекты и жаргоны представляют ответвления от общенародного национального языка, лишенные какой-либо языковой самостоятельности и обреченные на прозябание. Думать, что диалекты и жаргоны могут развиться в самостоятельные языки, способные вытеснить и заменить национальный язык, – значит потерять историческую перспективу и сойти с позиции марксизма.

Ссылаются на Маркса, цитируют одно место из его статьи «Святой Макс», где сказано, что у буржуа есть «свой язык», что этот язык «есть продукт буржуазии», что он проникнут духом меркантилизма и купли-продажи. Этой цитатой некоторые товарищи хотят доказать, что Маркс стоял будто бы за «классовость» языка, что он отрицал существование единого национального языка. Если бы эти товарищи отнеслись к делу объективно, они должны были бы привести и другую цитату из той же статьи «Святой Макс», где Маркс, касаясь вопроса о путях образования единого национального языка, говорит о «концентрации диалектов в единый национальный язык, обусловленной экономической и политической концентрацией».

Следовательно, Маркс признавал необходимость единого национального языка, как высшей формы, которой подчинены диалекты, как низшие формы.

Что же в таком случае может представлять язык буржуа, который, по словам Маркса, «есть продукт буржуазии». Считал ли его Маркс таким же языком, как национальный язык, со своей особой языковой структурой? Мог ли он считать его таким языком? Конечно, нет! Маркс просто хотел сказать, что буржуа загадили единый национальный язык своим торгашеским лексиконом, что буржуа, стало быть, имеют свой торгашеский жаргон.

Выходит, что эти товарищи исказили позицию Маркса. А исказили ее потому, что цитировали Маркса не как марксисты, а как начетчики, не вникая в существо дела.

Ссылаются на Энгельса, цитируют из брошюры «Положение рабочего класса в Англии» слова Энгельса о том, что «…английский рабочий класс с течением времени стал совсем другим народом, чем английская буржуазия», что «рабочие говорят на другом диалекте, имеют другие идеи и представления, другие нравы и нравственные принципы, другую религию и политику, чем буржуазия». На основании этой цитаты некоторые товарищи делают вывод, что Энгельс отрицал необходимость общенародного, национального языка, что он стоял, стало быть, за «классовость» языка. Правда, Энгельс говорит здесь не об языке, а о диалекте, вполне понимая, что диалект, как ответвление от национального языка, не может заменить национального языка. Но эти товарищи, видимо, не очень сочувствуют наличию разницы между языком и диалектом...

Очевидно, что цитата приведена не к месту, так как Энгельс говорит здесь не о «классовых языках», а главным образом о классовых идеях, представлениях, нравах, нравственных принципах, религии, политике. Совершенно правильно, что идеи, представления, нравы, нравственные принципы, религия, политика у буржуа и пролетариев прямо противоположны. Но при чем здесь национальный язык, или «классовость» языка? Разве наличие классовых противоречий в обществе может служить доводом в пользу «классовости» языка, или против необходимости единого национального языка? Марксизм говорит, что общность языка является одним из важнейших признаков нации, хорошо зная при этом, что внутри нации имеются классовые противоречия. Признают ли упомянутые товарищи этот марксистский тезис?

Ссылаются на Лафарга, указывая на то, что Лафарг в своей брошюре «Язык и революция» признает «классовость» языка, что он отрицает будто бы необходимость общенародного, национального языка. Это неверно. Лафарг действительно говорит о «дворянском» или «аристократическом языке» и о «жаргонах» различных слоев общества. Но эти товарищи забывают о том, что Лафарг, не интересуясь вопросом о разнице между языком и жаргоном и называя диалекты то «искусственной речью», то «жаргоном», – определенно заявляет в своей брошюре, что «искусственная речь, отличающая аристократию... выделилась из языка общенародного, на котором говорили и буржуа, и ремесленники, город и деревня».

Следовательно, Лафарг признает наличие и необходимость общенародного языка, вполне понимая подчиненный характер и зависимость «аристократического языка» и других диалектов и жаргонов от общенародного языка.

Выходит, что ссылка на Лафарга бьет мимо цели.

Ссылаются на то, что в одно время в Англии английские феодалы «в течение столетий» говорили на французском языке, тогда как английский народ говорил на английском языке, что это обстоятельство является будто бы доводом в пользу «классовости» языка и против необходимости общенародного языка. Но это не довод, а анекдот какой-то. Во-первых, на французском языке говорили тогда не все феодалы, а незначительная верхушка английских феодалов при королевском дворе и в графствах. Во-вторых, они говорили не на каком-то «классовом языке», а на обыкновенном общенародном французском языке. В-третьих, как известно, это баловство французским языком исчезло потом бесследно, уступив место общенародному английскому языку. Думают ли эти товарищи, что английские феодалы «в течение столетий» объяснялись с английским народом через переводчиков, что они не пользовались английским языком, что общенародного английского языка не существовало тогда, что французский язык представлял тогда в Англии что-нибудь более серьезное, чем салонный язык, имеющий хождение лишь в узком кругу верхушки английской аристократии?** Как можно на основании таких анекдотических «доводов» отрицать наличие и необходимость общенародного языка?

Русские аристократы одно время тоже баловались французским языком при царском дворе и в салонах. Они кичились тем, что, говоря по-русски, заикаются по-французски, что они умеют говорить по-русски лишь с французским акцентом. Значит ли это, что в России не было тогда общенародного русского языка, что общенародный язык был тогда фикцией, а «классовые языки» – реальностью?

Наши товарищи допускают здесь, по крайней мере, две ошибки.

Первая ошибка состоит в том, что они смешивают язык с надстройкой. Они думают, что если надстройка имеет классовый характер, то и язык должен быть не общенародным, а классовым. Но я уже говорил выше, что язык и надстройка представляют два различных понятия, что марксист не может допускать их смешения.

Вторая ошибка состоит в том, что эти товарищи воспринимают противоположность интересов буржуазии и пролетариата, их ожесточенную классовую борьбу, как распад общества, как разрыв всяких связей между враждебными классами. Они считают, что поскольку общество распалось и нет больше единого общества, а есть только классы, то не нужно и единого для общества языка, не нужно национального языка. Что же остается, если общество распалось и нет больше общенародного, национального языка? Остаются классы и «классовые языки». Понятно, что у каждого «классового языка» будет своя «классовая» грамматика, – «пролетарская» грамматика, «буржуазная» грамматика. Правда, таких грамматик не существует в природе, но это не смущает этих товарищей: они верят, что такие грамматики появятся.

У нас были одно время «марксисты», которые утверждали, что железные дороги, оставшиеся в нашей стране после Октябрьского переворота, являются буржуазными, что не пристало нам, марксистам, пользоваться ими, что нужно их срыть и построить новые, «пролетарские» дороги. Они получили за это прозвище «троглодитов»...

Понятно, что такой примитивно-анархический взгляд на общество, классы, язык не имеет ничего общего с марксизмом. Но он безусловно существует и продолжает жить в головах некоторых наших запутавшихся товарищей.

Конечно, неверно, что ввиду наличия ожесточенной классовой борьбы общество якобы распалось на классы, не связанные больше друг с другом экономически в одном обществе. Наоборот. Пока существует капитализм, буржуа и пролетарии будут связаны между собой всеми нитями экономики, как части единого капиталистического общества. Буржуа не могут жить и обогащаться, не имея в своем распоряжении наемных рабочих, пролетарии не могут продолжать свое существование, не нанимаясь к капиталистам. Прекращение всяких экономических связей между ними означает прекращение всякого производства, прекращение же всякого производства ведет к гибели общества, к гибели самих классов. Понятно, что ни один класс не захочет подвергнуть себя уничтожению. Поэтому классовая борьба, какая бы она ни была острая, не может привести к распаду общества. Только невежество в вопросах марксизма и полное непонимание природы языка могли подсказать некоторым нашим товарищам сказку о распаде общества, о «классовых» языках, о «классовых» грамматиках.

Ссылаются, далее, на Ленина и напоминают о том, что Ленин признавал наличие двух культур при капитализме, буржуазной и пролетарской, что лозунг национальной культуры при капитализме есть националистический лозунг. Все это верно и Ленин здесь абсолютно прав. Но при чем тут «классовость» языка? Ссылаясь на слова Ленина о двух культурах при капитализме, эти товарищи, как видно, хотят внушить читателю, что наличие двух культур в обществе, буржуазной и пролетарской, означает, что языков тоже должно быть два, так как язык связан с культурой, – следовательно, Ленин отрицает необходимость единого национального языка, следовательно, Ленин стоит за «классовые» языки. Ошибка этих товарищей состоит здесь в том, что они отождествляют и смешивают язык с культурой. Между тем, культура и язык – две разные вещи. Культура может быть и буржуазной и социалистической, язык же, как средство общения, является всегда общенародным языком и он может обслуживать и буржуазную и социалистическую культуру. Разве это не факт, что русский, украинский, узбекский языки обслуживают ныне социалистическую культуру этих наций так же не плохо, как обслуживали они перед Октябрьским переворотом их буржуазные культуры? Значит глубоко ошибаются эти товарищи, утверждая, что наличие двух разных культур ведет к образованию двух разных языков и к отрицанию необходимости единого языка.

Говоря о двух культурах, Ленин исходил из того именно положения, что наличие двух культур не может вести к отрицанию единого языка и образованию двух языков, что язык должен быть единый. Когда бундовцы стали обвинять Ленина в том, что он отрицает необходимость национального языка и трактует культуру, как «безнациональную», Ленин, как известно, резко протестовал против этого, заявив, что он воюет против буржуазной культуры, а не против национального языка, необходимость которого он считает бесспорной. Странно, что некоторые наши товарищи поплелись по стопам бундовцев.

Что касается единого языка, необходимость которого будто бы отрицает Ленин, то следовало бы заслушать следующие слова Ленина:

«Язык есть важнейшее средство человеческого общения; единство языка и беспрепятственное его развитие есть одно из важнейших условий действительно свободного и широкого, соответствующего современному капитализму, торгового оборота, свободной и широкой группировки населения по всем отдельным классам».

Выходит, что уважаемые товарищи исказили взгляды Ленина.

Ссылаются, наконец, на Сталина. Приводят цитату из Сталина о том, что «буржуазия и ее националистические партии были и остаются в этот период главной руководящей силой таких наций». Это все правильно. Буржуазия и ее националистическая партия действительно руководят буржуазной культурой, так же, как пролетариат и его интернационалистическая партия руководят пролетарской культурой. Но при чем тут «классовость» языка? Разве этим товарищам не известно, что национальный язык есть форма национальной культуры, что национальный язык может обслуживать и буржуазную и социалистическую культуру? Неужели наши товарищи не знакомы с известной формулой марксистов о том, что нынешняя русская, украинская, белорусская и другие культуры являются социалистическими по содержанию и национальными по форме, т.е. по языку? Согласны ли они с этой марксистской формулой?

Ошибка наших товарищей состоит здесь в том, что они не видят разницы между культурой и языком и не понимают, что культура по своему содержанию меняется с каждым новым периодом развития общества, тогда как язык остается в основном тем же языком в течение нескольких периодов, одинаково обслуживая как новую культуру, так и старую.

Итак:

 

а)       язык, как средство общения, всегда был и остается единым для общества и общим для его членов языком;

б)      наличие диалектов и жаргонов не отрицает, а подтверждает наличие общенародного языка, ответвлениями которого они являются и которому они подчинены;

в)       формула о «классовости» языка есть ошибочная, немарксистская формула.

 

ВОПРОС. Каковы характерные признаки языка?

 

Ответ. Язык относится к числу общественных явлений, действующих за все время существования общества. Он рождается и развивается с рождением и развитием общества. Он умирает вместе со смертью общества. Вне общества нет языка. Поэтому язык и законы его развития можно понять лишь в том случае, если он изучается в неразрывной связи с историей общества, с историей народа, которому принадлежит изучаемый язык и который является творцом и носителем этого языка.

Язык есть средство, орудие, при помощи которого люди общаются друг с другом, обмениваются мыслями и добиваются взаимного понимания. Будучи непосредственно связан с мышлением, язык регистрирует и закрепляет в словах и в соединении слов в предложениях результаты работы мышления, успехи познавательной работы человека и, таким образом, делает возможным обмен мыслями в человеческом обществе.

Обмен мыслями является постоянной и жизненной необходимостью, так как без него невозможно наладить совместные действия людей в борьбе с силами природы, в борьбе за производство необходимых материальных благ, невозможно добиться успехов в производственной деятельности общества, – следовательно, невозможно само существование общественного производства***. Следовательно, без языка, понятного для общества и общего для его членов, общество прекращает производство, распадается и перестает существовать, как общество. В этом смысле язык, будучи орудием общения, является вместе с тем орудием борьбы и развития общества.

Как известно, все слова, имеющиеся в языке, составляют вместе так называемый словарный состав языка. Главное в словарном составе языка – основной словарный фонд, куда входят и все корневые слова, как его ядро. Он гораздо менее обширен, чем словарный состав языка, но он живет очень долго, в продолжение веков и дает языку базу для образования новых слов. Словарный состав отражает картину состояния языка: чем богаче и разностороннее словарный состав, тем богаче и развитее язык.

Однако словарный состав, взятый сам по себе, не составляет еще языка, – он скорее всего является строительным материалом для языка. Подобно тому, как строительные материалы в строительном деле не составляют здания, хотя без них и невозможно построить здание, так же и словарный состав языка не составляет самого языка, хотя без него и немыслим никакой язык. Но словарный состав языка получает величайшее значение, когда он поступает в распоряжение грамматики языка, которая определяет правила изменения слов, правила соединения слов в предложения и, таким образом, придает языку стройный, осмысленный характер. Грамматика (морфология, синтаксис) является собранием правил об изменении слов и сочетании слов в предложении. Следовательно, именно благодаря грамматике язык получает возможность облечь человеческие мысли в материальную языковую оболочку.

Отличительная черта грамматики состоит в том, что она дает правила об изменении слов, имея в виду не конкретные слова, а вообще слова без какой-либо конкретности; она дает правила для составления предложений, имея в виду не какие-либо конкретные предложения, скажем, конкретное подлежащее, конкретное сказуемое и т.п., а вообще всякие предложения, безотносительно к конкретной форме того или иного предложения. Следовательно, абстрагируясь от частного и конкретного, как в словах, так и в предложениях, грамматика берет то общее, что́ лежит в основе изменений слов и сочетании слов в предложениях, и строит из него грамматические правила, грамматические законы. Грамматика есть результат длительной, абстрагирующей работы человеческого мышления, показатель громадных успехов мышления.

В этом отношении грамматика напоминает геометрию, которая дает свои законы, абстрагируясь от конкретных предметов, рассматривая предметы, как тела, лишенные конкретности, и определяя отношения между ними не как конкретные отношения таких-то конкретных предметов, а как отношения тел вообще, лишенные всякой конкретности.

В отличие от надстройки, которая связана с производством не прямо, а через посредство экономики, язык непосредственно связан с производственной деятельностью человека так же, как и со всякой иной деятельностью во всех без исключения сферах его работы. Поэтому словарный состав языка, как наиболее чувствительный к изменениям, находится в состоянии почти непрерывного изменения, при этом языку, в отличие от надстройки, не приходится дожидаться ликвидации базиса, он вносит изменения в свой словарный состав до ликвидации базиса и безотносительно к состоянию базиса.

Однако словарный состав языка изменяется не как надстройка, не путем отмены старого и постройки нового, а путем пополнения существующего словаря новыми словами, возникшими в связи с изменениями социального строя, с развитием производства, с развитием культуры, науки и т.п. При этом, несмотря на то, что из словарного состава языка выпадает обычно некоторое количество устаревших слов, к нему прибавляется гораздо большее количество новых слов. Что же касается основного словарного фонда, то он сохраняется во всем основном и используется, как основа словарного состава языка.

Это и понятно. Нет никакой необходимости уничтожать основной словарный фонд, если он может быть с успехом использован в течение ряда исторических периодов, не говоря уже о том, что уничтожение основного словарного фонда, накопленного в течение веков, при невозможности создать новый основной словарный фонд в течение короткого срока, привело бы к параличу языка, к полному расстройству дела общения людей между собой.

Грамматический строй языка изменяется еще более медленно, чем его основной словарный фонд. Выработанный в течение эпох и вошедший в плоть и кровь языка, грамматический строй изменяется еще медленнее, чем основной словарный фонд. Он, конечно, претерпевает с течением времени изменения, он совершенствуется, улучшает и уточняет свои правила, обогащается новыми правилами, но основы грамматического строя сохраняются в течение очень долгого времени, так как они, как показывает история, могут с успехом обслуживать общество в течение ряда эпох.

Таким образом, грамматический строй языка и его основной словарный фонд составляют основу языка, сущность его специфики.

История отмечает большую устойчивость и колоссальную сопротивляемость языка насильственной ассимиляции. Некоторые историки, вместо того, чтобы объяснить это явление, ограничиваются удивлением. Но для удивления нет здесь каких-либо оснований. Устойчивость языка объясняется устойчивостью его грамматического строя и основного словарного фонда. Сотни лет турецкие ассимиляторы старались искалечить, разрушить и уничтожить языки балканских народов. За этот период словарный состав балканских языков претерпел серьезные изменения, было воспринято не мало турецких слов и выражений, были и «схождения» и «расхождения», однако балканские языки выстояли и выжили. Почему? Потому, что грамматический строй и основной словарный фонд этих языков в основном сохранились.

Из всего этого следует, что язык, его структуру нельзя рассматривать как продукт одной какой-либо эпохи. Структура языка, его грамматический строй и основной словарный фонд есть продукт ряда эпох.

Надо полагать, что элементы современного языка были заложены еще в глубокой древности, до эпохи рабства. Это был язык не сложный с очень скудным словарным фондом, но со своим грамматическим строем, правда, примитивным, но все же грамматическим строем.

Дальнейшее развитие производства, появление классов, появление письменности, зарождение государства, нуждавшегося для управления в более или менее упорядоченной переписке, развитие торговли, еще более нуждавшейся в упорядоченной переписке, появление печатного станка, развитие литературы – все это внесло большие изменения в развитие языка. За это время племена и народности дробились и расходились, смешивались и скрещивались, а в дальнейшем появились национальные языки и государства, произошли революционные перевороты, сменились старые общественные строи новыми. Все это внесло еще больше изменений в язык и его развитие.

Однако было бы глубоко ошибочно думать, что развитие языка происходило так же, как развитие надстройки: путем уничтожения существующего и построения нового. На самом деле развитие языка происходило не путем уничтожения существующего языка и построения нового, а путем развертывания и совершенствования основных элементов существующего языка. При этом переход от одного качества языка к другому качеству происходил не путем взрыва, не путем разового уничтожения старого и построения нового, а путем постепенного и длительного накопления элементов нового качества, новой структуры языка, путем постепенного отмирания элементов старого качества.

Говорят, что теория стадиального развития языка является марксистской теорией, так как она признает необходимость внезапных взрывов, как условия перехода языка от старого качества к новому. Это, конечно, неверно, ибо трудно найти что-либо марксистское в этой теории. И если теория стадиальности действительно признает внезапные взрывы в истории развития языка, то тем хуже для нее. Марксизм не признает внезапных взрывов в развитии языка, внезапной смерти существующего языка и внезапного построения нового языка. Лафарг был не прав, когда он говорил о «внезапной языковой революции, совершившейся между 1789 и 1794 годами» во Франции (см. брошюру Лафарга «Язык и революция»). Никакой языковой революции, да еще внезапной, не было тогда во Франции. Конечно, за этот период словарный состав французского языка пополнился новыми словами и выражениями, выпало некоторое количество устаревших слов, изменилось смысловое значение некоторых слов, – и только. Но такие изменения ни в какой мере не решают судьбу языка. Главное в языке – его грамматический строй и основной словарный фонд. Но грамматический строй и основной словарный фонд французского языка не только не исчезли в период французской буржуазной революции, а сохранились без существенных изменений, и не только сохранились, а продолжают жить и поныне в современном французском языке. Я уже не говорю о том, что для ликвидации существующего языка и построения нового национального языка («внезапная языковая революция»!) до смешного мал пяти-шестилетний срок, – для этого нужны столетия.

Марксизм считает, что переход языка от старого качества к новому происходит не путем взрыва, не путем уничтожения существующего языка и создания нового, а путем постепенного накопления элементов нового качества, следовательно, путем постепенного отмирания элементов старого качества.

Вообще нужно сказать к сведению товарищей, увлекающихся взрывами, что закон перехода от старого качества к новому путем взрыва неприменим не только к истории развития языка, – он не всегда применим также и к другим общественным явлениям базисного или надстроечного порядка. Он обязателен для общества, разделенного на враждебные классы. Но он вовсе не обязателен для общества, не имеющего враждебных классов. В течение 8 – 10 лет мы осуществили в сельском хозяйстве нашей страны переход от буржуазного индивидуально-крестьянского строя к социалистическому, колхозному строю. Это была революция, ликвидировавшая старый буржуазный хозяйственный строй в деревне и создавшая новый, социалистический строй. Однако этот переворот совершился не путем взрыва, т.е. не путем свержения существующей власти и создания новой власти, а путем постепенного перехода от старого буржуазного строя в деревне к новому. А удалось это проделать потому, что это была революция сверху, что переворот был совершен по инициативе существующей власти при поддержке основных масс крестьянства.

Говорят, что многочисленные факты скрещивания языков, имевшие место в истории, дают основание предполагать, что при скрещивании происходит образование нового языка путем взрыва, путем внезапного перехода от старого качества к новому качеству. Это совершенно неверно.

Скрещивание языков нельзя рассматривать, как единичный акт решающего удара, дающий свои результаты в течение нескольких лет. Скрещивание языков есть длительный процесс, продолжающийся сотни лет. Поэтому ни о каких взрывах не может быть здесь речи.

Далее. Совершенно неправильно было бы думать, что в результате скрещивания, скажем, двух языков получается новый, третий язык, не похожий ни на один из скрещенных языков и качественно отличающийся от каждого из них. На самом деле при скрещивании один из языков обычно выходит победителем, сохраняет свой грамматический строй, сохраняет свой основной словарный фонд и продолжает развиваться по внутренним законам своего развития, а другой язык теряет постепенно свое качество и постепенно отмирает.

Следовательно, скрещивание дает не какой-то новый, третий язык, а сохраняет один из языков, сохраняет его грамматический строй и основной словарный фонд и дает ему возможность развиваться по внутренним законам своего развития.

Правда, при этом происходит некоторое обогащение словарного состава победившего языка за счет побежденного языка, но это не ослабляет, а, наоборот, усиливает его.

Так было, например, с русским языком, с которым скрещивались в ходе исторического развития языки ряда других народов и который выходил всегда победителем.

Конечно, словарный состав русского языка пополнялся при этом за счет словарного состава других языков, но это не только не ослабило, а, наоборот, обогатило и усилило русский язык.

Что касается национальной самобытности русского языка, то она не испытала ни малейшего ущерба, ибо, сохранив свой грамматический строй и основной словарный фонд, русский язык продолжал продвигаться вперед и совершенствоваться по внутренним законам своего развития.

Не может быть сомнения, что теория скрещивания не может дать чего-либо серьезного советскому языкознанию. Если верно, что главной задачей языкознания является изучение внутренних законов развития языка, то нужно признать, что теория скрещивания не только не решает этой задачи, но даже не ставит ее, – она просто не замечает, или не понимает ее.

 

ВОПРОС. Правильно ли поступила «Правда», открыв
свободную дискуссию по вопросам языкознания?

 

Ответ. Правильно поступила.

В каком направлении будут решены вопросы языкознания, – это станет ясно в конце дискуссии. Но уже теперь можно сказать, что дискуссия принесла большую пользу.

Дискуссия выяснила, прежде всего, что в органах языкознания как в центре, так и в республиках, господствовал режим, не свойственный науке и людям науки. Малейшая критика положения дел в советском языкознании, даже самые робкие попытки критики так называемого «нового учения» в языкознании преследовались и пресекались со стороны руководящих кругов языкознания. За критическое отношение к наследству Н.Я. Марра, за малейшее неодобрение учения Н.Я. Марра снимались с должностей или снижались по должности ценные работники и исследователи в области языкознания****. Деятели языкознания выдвигались на ответственные должности не по деловому признаку, а по признаку безоговорочного признания учения Н.Я. Марра.

Общепризнано, что никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики. Но это общепризнанное правило игнорировалось и попиралось самым бесцеремонным образом. Создалась замкнутая группа непогрешимых руководителей, которая, обезопасив себя от всякой возможной критики, стала самовольничать и бесчинствовать.

Один из примеров: так называемый «Бакинский курс» (лекции Н.Я. Марра, читанные в Баку), забракованный и запрещенный к переизданию самим автором, был однако по распоряжению касты руководителей (т. Мещанинов называет их «учениками» Н.Я. Марра) переиздан и включен в число рекомендуемых студентам пособий без всяких оговорок. Это значит, что студентов обманули, выдав им забракованный «Курс» за полноценное пособие. Если бы я не был убежден в честности тов. Мещанинова и других деятелей языкознания, я бы сказал, что подобное поведение равносильно вредительству.

Как могло это случиться? А случилось это потому, что аракчеевский режим, созданный в языкознании, культивирует безответственность и поощряет такие бесчинства.

Дискуссия оказалась весьма полезной прежде всего потому, что она выставила на свет божий этот аракчеевский режим и разбила его вдребезги.

Но польза дискуссии этим не исчерпывается. Дискуссия не только разбила старый режим в языкознании, но она выявила еще ту невероятную путаницу взглядов по самым важным вопросам языкознания, которая царит среди руководящих кругов этой отрасли науки. До начала дискуссии они молчали и замалчивали неблагополучное положение в языкознании*****. Но после начала дискуссии стало уже невозможным молчать, – они были вынуждены выступить на страницах печати******. И что же? Оказалось, что в учении Н.Я. Марра имеется целый ряд прорех, ошибок, неуточненных проблем, неразработанных положений. Спрашивается, почему об этом заговорили «ученики» Н.Я. Марра только теперь, после открытия дискуссии? Почему они не позаботились об этом раньше? Почему они в свое время не сказали об этом открыто и честно, как это подобает деятелям науки?

Признав «некоторые» ошибки Н.Я. Марра, «ученики» Н.Я. Марра, оказывается, думают, что развивать дальше советское языкознание можно лишь на базе «уточненной» теории Н.Я. Марра, которую они считают марксистской. Нет уж, избавьте нас от «марксизма» Н.Я. Марра. Н.Я. Марр действительно хотел быть и старался быть марксистом, но он не сумел стать марксистом. Он был всего лишь упростителем и вульгаризатором марксизма, вроде «пролеткультовцев» или «рапповцев».

Н.Я. Марр внес в языкознание неправильную, немарксистскую формулу насчет языка, как надстройки, и запутал себя, запутал языкознание. Невозможно на базе неправильной формулы развивать советское языкознание.

Н.Я. Марр внес в языкознание другую, тоже неправильную и немарксистскую формулу насчет «классовости» языка и запутал себя, запутал языкознание. Невозможно на базе неправильной формулы, противоречащей всему ходу истории народов и языков, развивать советское языкознание.

Н.Я. Марр внес в языкознание не свойственный марксизму нескромный, кичливый, высокомерный тон, ведущий к голому и легкомысленному отрицанию всего того, что было в языкознании до Н.Я. Марра.

Н.Я. Марр крикливо шельмует сравнительно-исторический метод, как «идеалистический». А между тем нужно сказать, что сравнительно-исторический метод, несмотря на его серьезные недостатки, все же лучше, чем действительно идеалистический четырехэлементный анализ Н.Я. Марра, ибо первый толкает к работе, к изучению языков, а второй толкает лишь к тому, чтобы лежать на печке и гадать на кофейной гуще вокруг пресловутых четырех элементов.

Н.Я. Марр высокомерно третирует всякую попытку изучения групп (семей) языков, как проявление теории «праязыка». А между тем нельзя отрицать, что языковое родство, например, таких наций, как славянские, не подлежит сомнению, что изучение языкового родства этих наций могло бы принести языкознанию большую пользу в деле изучения законов развития языка. Понятно, что теория «праязыка» не имеет к этому делу никакого отношения*******.

Послушать Н.Я. Марра и особенно его «учеников», можно подумать, что до Н.Я. Марра не было никакого языкознания, что языкознание началось с появлением «нового учения» Н.Я. Марра. Маркс и Энгельс были куда скромнее: они считали, что их диалектический материализм является продуктом развития наук, в том числе философии, за предыдущие периоды********.

Таким образом, дискуссия помогла делу также и в том отношении, что она вскрыла идеологические прорехи в советском языкознании.

Я думаю, что чем скорее освободится наше языкознание от ошибок Н.Я. Марра, тем скорее можно вывести его из кризиса, который оно переживает теперь.

Ликвидация аракчеевского режима в языкознании, отказ от ошибок Н.Я. Марра, внедрение марксизма в языкознание, – таков по-моему путь, на котором можно было бы оздоровить советское языкознание.

 

 

— — —

* В этом отношении язык, принципиально отличаясь от надстройки, не отличается, однако, от орудий производства, скажем, от машин, которые так же безразличны к классам, как язык, и так же одинаково могут обслуживать как капиталистический строй, так и социалистический (стр. 17).

** Думают ли эти товарищи, что английские феодалы и английский народ «в течение столетий» объяснялись друг с другом через переводчиков, что английские феодалы не пользовались английским языком, что общенародного английского языка не существовало тогда, что французский язык представлял тогда в Англии что-нибудь большее, чем салонный язык, имеющий хождение лишь в узком кругу верхушки английской аристократии? (стр. 35 – 36)

*** Обмен мыслями является постоянной и жизненной необходимостью, так как без него невозможно наладить совместные действия людей в борьбе с силами природы, в борьбе за производство необходимых материальных благ, невозможно добиться успехов в производственной деятельности общества, – стало быть, невозможно само существование общественного производства (стр. 46 – 47).

**** За критическое отношение к наследству Н.Я. Марра, за малейшее неодобрение учения Н.Я. Марра снимались с постов или снижались по должности ценные работники и исследователи в области языкознания (стр. 64).

***** До начала дискуссии «ученики» Н.Я. Марра молчали и замалчивали неблагополучное положение в языкознании (стр. 66).

****** Но после начала дискуссии стало уже невозможно молчать, – они были вынуждены выступить на страницах печати (стр. 66).

******* Я уже не говорю, что теория «праязыка» не имеет к этому делу никакого отношения (стр. 69).

******** Маркс и Энгельс были куда скромнее: они считали, что их диалектический материализм является продуктом развития наук, в том числе философии, за предыдущий период (стр. 69 – 70).

 

 

 


 

Проф. П. Черных

Московский областной педагогический институт

 

К КРИТИКЕ НЕКОТОРЫХ ПОЛОЖЕНИЙ «НОВОГО УЧЕНИЯ О ЯЗЫКЕ»

Слабое развитие глубокой, принципиальной критики и самокритики среди советских языковедов и неправильная тактика представителей так называемого «нового учения о языке» по отношению к «инакомыслящим» привели к тому, что в науке о языке создалось крайне напряженное положение. Последние годы являются, пожалуй, наиболее тяжелым периодом в истории советского языкознания, особенно для таких его отраслей, как, например, сравнительная грамматика славянских языков и историческая грамматика русского языка. Между тем явление застоя или «замораживания» на одних участках науки о языке весьма отрицательно отражается на разработке других, а также, в известной мере, на школьном преподавании родного языка и в области «языковой практики» – практики национально-языкового строительства.

Можно считать бесспорным, что характерные черты и свойства русского языка и особенности его развития прежде всего могут быть выявлены путем сравнения его с другими славянскими языками, хотя неправильно было бы вовсе отрицать значение сравнительной грамматики разносистемных языков. Так или иначе, Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге», говоря о том, что «"материя и форма родного языка" становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие», недаром продолжает далее: «а это невозможно, если оставлять без внимания, во-первых, его собственные омертвевшие формы и, во-вторых, родственные живые и мертвые языки»[172].

Однако материалистическое построение сравнительной грамматики родственных славянских языков, с которой теснейшим образом связана историческая грамматика русского языка, едва ли возможно без предположения об общности происхождения славянских языков, об общеславянском (хотя бы и очень относительном) языковом единстве в предисторическую эпоху. Сравнительно-историческое изучение славянских языков неминуемо приводит к выводу о таком единстве в отдаленном прошлом. То, чем в настоящее время отдельные славянские языки отличаются один от другого: различие в произношении многих слов, расхождения в грамматике, в лексике, по крайней мере, в большинстве случаев, может быть просто и убедительно объяснено как следствие дробления, расщепления некоего единства.

Без предположения о первоначальной общности славянских языков мы едва ли будем в состоянии удовлетворительно объяснить такой факт, как поражающая наблюдателей близость славянских языков в наши дни. Каким образом она могла возникнуть, если в отдаленном прошлом славянскими народами не была пережита эпоха языковой общности? В историческое время славянские народы никогда не объединялись в пределах одного государства.

Но это простое предположение решительно отвергается «новым учением о языке», выдвинувшим универсальный тезис о развитии языков всегда и везде только «от множественности к единству» и ультимативное требование объяснять сходство в языках того или иного семейства (славянского, романского, германского и др.) только как следствие «схождения» языков (в течение неопределенного времени), а различие в этих языках, главным образом, как отражение «расхождения» этих языков с доисторической эпохи. Таким образом, русское «вели», согласно этому мнению, не есть результат изменения общеславянского «ведли», уцелевшего в польском языке, а здесь имеет место «расхождение», сохраняющееся и в русском и в польском языках с доисторического времени, когда еще славянские языки не успели сложиться, как славянские.

При этом обыкновенно подчеркивается, что «схождение» и «расхождение» в языках того или иного семейства обусловлены соответствующими сдвигами в экономической и общественной жизни народов данной группы, но дело ограничивается обыкновенно лишь общими, декларативными заявлениями. Ни одному языковеду школы Н.Я. Марра до сих пор не удалось показать на конкретных примерах из истории того или иного языка, каким образом явления «схождения» и «расхождения», хотя бы в конечном счете, могут быть мотивированы развитием материального базиса. Такое построение истории русского языка и любого из других славянских (а также и неславянских), то есть в связи с развитием общественного строя и общественного мышления людей, которые говорят на этом языке, с развитием классовой борьбы, – словом, на такой надежной основе, как марксистско-ленинская теория, как исторический и диалектический материализм, на основе гениального сталинского определения языка как «орудия развития и борьбы», – такое построение исторической грамматики является делом совести советских языковедов.

Идея «дифференциации», дробления первоначального языкового единства, с которой неразрывно связана судьба сравнительно-исторического метода в языкознании, не противоречит такому построению истории того или иного языка. Конечно, в этой области всегда необходимо учитывать конкретные исторические условия развития той или другой языковой группы. При разных условиях развитие языков может иметь разный характер.

Едва ли, однако, имеются серьезные основания считать «реакционной» самую идею первоначальной языковой общности, языкового единства, вследствие распадения которого в известных случаях действительно могли возникать группировки родственных по происхождению языков.

Во всяком случае сама по себе эта идея дробления первоначального единства, идея развития от единства к множеству (конечно, до известного исторического предела, в строго определенных исторических рамках) не казалась «реакционной» Ф. Энгельсу, подошедшему к этой проблеме с позиций материалистического понимания истории. Своим знаменитым трудом «Происхождение семьи, частной собственности и государства» он даже способствовал популяризации этой идеи. Достаточно напомнить из упомянутой книги Энгельса хотя бы следующее место: «На североамериканских индейцах мы видим, как первоначально единое племя постепенно распространяется по огромному материку; как племена, расчленяясь, превращаются в народы, в целые группы племен, как изменяются языки, становясь не только непонятными один для другого, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства...»[173].

Академик Н.Я. Марр и его ученики в своей критике «теории праязыка» постоянно подчеркивали, что идея развития группы языков из праязыка, идея родства языков внутри той или иной группы является платформой идеологии расизма, потому что от признания изолированного существования языковых семейств, развивавшихся в результате распадения языка-предка, очень недалеко до признания изначального неравенства языков и превосходства одних языков (и народов) над другими. Если, например, признать, что индоевропейские языки (какого бы они ни были происхождения) всегда с самого их начала были флективными и что флективность свидетельствует о «развитости» этих языков сравнительно с языками аморфными и агглютинирующими, то получается, что индоевропейские языки изначально выше других.

Вопрос, однако, в том, действительно ли все буржуазные лингвисты, придерживающиеся теории дробления первоначального языкового единства, обязательно считают, что индоевропейские языки являются изначально флективными и что флективность есть высшая или даже идеальная форма грамматической структуры. Без преувеличения можно сказать, что в наши дни таких лингвистов осталось совсем немного.

Напротив, как это ни неожиданно, учение об «изначальности» флективного строя в индоевропейских языках, о том, что индоевропейские языки стали индоевропейскими с тех пор, как они стали флективными, и (что особенно важно) о превосходстве языков флективного строя над другими теперь связывается главным образом с такими именами, как Н.Я. Марр и И.И. Мещанинов, несмотря на их многократные, но бездоказательные заверения, что новая теория развития человеческой речи исходит из идеи равенства и «родства» всех языков земного шара.

Как известно, по учению Н.Я. Марра о «стадиальности» в развитии языков (учению, которое, впрочем, несколько раз перестраивалось и в конце концов, по словам акад. И.И. Мещанинова, так и осталось недостроенным), сначала не было ни агглютинации, ни флексии. Человеческая речь «в эпоху первобытного коммунизма» в грамматическом отношении была аморфной, то есть, попросту говоря, слова не склонялись и не спрягались, не имели ни флексии, ни суффиксов, ни префиксов. С течением времени, на новом этапе развития общественности, в связи «с разделением общества по профессиям», возникает агглютинативный строй, появляются, кроме аморфных, агглютинативные (или «склеивающие») языки со склонением и спряжением, но со слабо развитой флексией, а еще позже, по той же терминологии Марра, – в эпоху «сословного или классового общества», наряду с аморфными и агглютинативными, возникают языки с внутренней флексией (семитские, например) и с внешней флексией (индоевропейские). Таким образом, индоевропейские языки, по Марру, представляют собою венец грамматического развития человеческой речи.

И.И. Мещанинов одно время в статье «К вопросу о языковых стадиях» даже пошел было дальше Н.Я. Марра и утверждал, что наиболее прогрессивными (в грамматическом отношении) языками из индоевропейских являются в наши дни французский и английский, представляющие, по его мнению, пока что последнюю, седьмую, высшую стадию развития человеческой речи в грамматическом отношении[174].

Сторонники «нового учения о языке», выступая с критикой теории дробления языков, обыкновенно опираются на известное заявление Н.Я. Марра, сделанное им в 1924 году в коротенькой заметке, не заключающей никакого фактического материала, «Индоевропейские языки Средиземноморья», о том, что индоевропейские языки возникли не вследствие распадения индоевропейского праязыка, а как результат трансформации, перерождения яфетических языков Средиземноморья в связи с открытием металлов и широким их использованием в хозяйстве. Мысль интересная и в научном отношении плодотворная, но требующая серьезных доказательств. Если говорить конкретно о восточнославянских языках, то можно прямо сказать, что едва ли кому-нибудь удастся доказать как бесспорный факт их происхождение, например, из скифских языков по той простой причине, что, во-первых, скифами в древности, надо полагать, назывались народы разного происхождения, говорившие на разных языках, причем среди этих народов могли быть и славяне, а во-вторых, и главное, мы слишком мало знаем об этих (скифских) языках. Правда, у нас уже давно имеются некоторые (хотя и очень скудные) данные, позволяющие ставить вопрос о каких-то связях славянских и особенно восточнославянских языков со скифскими – неславянскими языками. Можно допустить поэтому, что славянские языки возникли из неславянских – неиндоевропейских, в процессе их скрещения, или «схождения», на определенном этапе хозяйственного и общественного развития доисторического населения Средней и Восточной Европы. Но это не снимает вопроса об общеславянском языковом единстве в прошлом.

Таким образом, теория Марра, своим острием направленная против якобы «реакционной» идеи праязыка, против теории дробления языков, не в меньшей мере, чем эта последняя, при желании где-нибудь на империалистическом Западе, какими-нибудь «охотниками» до идеологического обоснования захватнических планов сама может быть использована в качестве идеологической платформы колониальной политики империализма. Противодействующим средством в данном случае должно явиться вытекающее из основных положений марксизма-ленинизма учение о равенстве языков (в смысле одинаковых возможностей развития при одинаковых общественно-экономических предпосылках), о равноценности всех языков мира как средства общения, как орудия развития и борьбы.

В дискуссионной статье академика Мещанинова («Правда» за 16 мая 1950 г.) не заключается ни новых аргументов, ни новых соображений по вопросу о праязыке, так как этот вопрос, по-видимому, считается уже давно и окончательно решенным. Напротив, и в этой статье автор по-прежнему оперирует такими слишком общими понятиями, как «схождение» и «расхождение» языков, подкрепляя свои рассуждения такими выражениями, как «реакционная гипотеза» и т.п. Насколько туманными являются эти рассуждения, можно видеть из следующей цитаты о романских языках: «если романские языки, в том числе французский и испанский, образовались в итоге смешения ряда других языков и дали многие (?) моменты схождения, то в этих сблизившихся языках, названных романскими, участвовали сходные компоненты (?!), так же как участвовали они в образовании соответствующих народов, позднее наций». (Подчеркнуто мною. – П.Ч.).

Почему при отсутствии достаточной ясности в самой постановке этого вопроса «отказ от праязыка является началом построения материалистического языкознания», как утверждает И.И. Мещанинов, остается неразъясненным.

Не заключается ничего существенно нового в упомянутой статье академика Мещанинова и по другому чрезвычайно важному вопросу, который в этой статье отнесен к «проблемам, требующим уточнения и доработки», – по вопросу о четырех элементах и их фонетических вариантах.

Как известно, теория Н.Я. Марра в ее лингвистической части целиком построена на недоказуемом предположении, что все слова всех языков мира всегда состояли и состоят из этих четырех элементов, хотя, по большей части, и в сильно измененном виде, в результате действия каких-то универсальных, не ограниченных ни временем, ни пространством фонетических законов. С помощью этих законов можно доказать все, что угодно.

Не удивительно, что в последнее время все упорнее распространяются слухи о том, что ученики Марра будто бы уже отказались или готовы отказаться от учения о четырех элементах. Имеется целый ряд более или менее решительных заявлений И.И. Мещанинова, начиная приблизительно с 1946 года, об отказе (то полном, то частичном) от этого учения. В своей последней, дискуссионной статье академик Мещанинов снова подтверждает, что «палеонтологический анализ, прослеживающий качественные изменения в языке, дает возможность и без анализа по элементам подойти к истории развития отдельных языков на их собственном материале». И снова остается непонятным, что означает это разрешение языковедам заниматься «палеонтологическим» изучением отдельных языков «на их собственном материале»: признание фонетических законов, установленных до Марра и Мещанинова, то есть, другими словами, признание сравнительно-исторического метода в языкознании, или нечто иное?

Но отказ от палеонтологического анализа с применением четырех элементов не является ли отказом и от учения о единстве глоттогонического (языкотворческого) процесса и, следовательно, в какой-то мере от критики «праязыковой» теории. Ведь критика теории дробления языков была теснейшим образом связана с учением о единстве «глоттогонического процесса». А это учение целиком было построено на элементном анализе.

 

* * *

Мы видим, что многие основные положения, выдвинутые «новым учением о языке», не выдержали испытания временем, оказались или явно ошибочными или более или менее спорными. В первую очередь сюда относится учение о четырехэлементном анализе.

К сожалению, «энтузиасты» «нового учения о языке», вероятно, никогда не решатся полностью отказаться от четырехэлементного анализа, потому что этот анализ по праву считается краеугольным камнем теории Марра. Четырехэлементный анализ – важнейшее средство аргументации, находящееся на вооружении «нового учения о языке». В случае окончательного отказа от этого оружия «новое учение о языке» должно превратиться в некое хранилище отдельных, разрозненных, хотя подчас и очень интересных наблюдений, афоризмов, общих положений, которые по-прежнему будут ожидать доказательств.

Самый термин «новое учение о языке», название теории Н.Я. Марра, в наши дни нельзя не считать пережиточным. Употребление его ничем не оправдано. В самом деле, по отношению к чему это учение о языке является «новым»? Если оно является новым по отношению к формально-идеалистическому, буржуазному языкознанию, то почему бы не называть такое учение о языке просто «советским языкознанием», «марксистско-ленинской наукой о языке»? Не является же оно «новым» по отношению к советскому языкознанию? Советское языкознание – едино, потому что единой является его теоретическая база, – общеметодологические и специально-лингвистические высказывания Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Никакого параллельного с ним «нового учения о языке» существовать не может.

 

 

— — —

[172] Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, 1950 г., стр. 303.

[173] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства, 1949 г., стр. 98.

[174] Известия АН СССР, Отд. обществ. наук, 1931, стр. 881 и сл.

 

 

 

 

= 27 ИЮНЯ =

 

— — —

 

ОТ РЕДАКЦИИ

Продолжаем публиковать статьи, поступившие в «Правду» в связи с дискуссией по вопросам советского языкознания. Сегодня мы печатаем статьи проф. Т. Ломтева «Боевая программа построения марксистского языкознания», проф. Г. Ахвледиани «За ленинско-сталинский путь развития советского языковедения».

 

— — —

 

Проф. Т. Ломтев

Московский государственный университет

 

БОЕВАЯ ПРОГРАММА ПОСТРОЕНИЯ МАРКСИСТСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

В статье И.В. Сталина «Относительно марксизма в языкознании» по-сталински мудро, с исчерпывающей глубиной поставлены и разрешены важнейшие проблемы языкознания, волнующие в связи с дискуссией на страницах «Правды» не только научные круги, но и широкую советскую общественность.

Выступление товарища Сталина – ценнейший вклад в науку о языке, конкретная программа построения марксистского языкознания, классический образец разрешения сложнейших проблем науки о языке. Статья И.В. Сталина знаменует собою новую эпоху в развитии науки о языке, она, как мощный прожектор, осветила пути дальнейшего развития советского языкознания.

Новое произведение И.В. Сталина войдет в золотой фонд наиболее выдающихся трудов классиков марксизма-ленинизма. Оно является блестящим образцом творческого развития марксизма-ленинизма в языкознании.

Вопросы о языке и надстройке, языке и классах, лексике и грамматике, развитии языка на разных этапах истории общества, не раз являвшиеся предметом обсуждения среди языковедов, были предельно запутаны и обросли большим количеством неверных положений. Раскрытие И.В. Сталиным того, что язык не есть идеологическая надстройка, что он не представляет собою классового явления, вносит коренные изменения в теорию и метод лингвистической науки, творчески развивает советское языкознание и поднимает его на высшую ступень.

 

Вопросы теории науки о языке

Исходя из немарксистской формулы о языке как надстройке, Н.Я. Марр выдвинул ряд принципиально ошибочных положений теории лингвистической науки.

Если язык есть идеологическая надстройка, он должен отвечать каждому данному базису и соответствовать его потребностям. Если в развитии общества один базис сменяется другим, то и данный язык или языки с характерными особенностями, отвечающими данному базису, подлежит смене другим языком или языками с характерными особенностями, отвечающими другому базису. Развитие языка представляет собою единый процесс в мировом масштабе.

Общие неправильные положения, представляющие собою вульгаризацию идеи материалистического объяснения развития языка, естественно, оказались в явном противоречии с известными и давно установленными фактами, свидетельствующими о множественности языков, каждый из которых имел свои грамматические свойства и свой лексический состав, – множественности, не сводимой к установленным в науке базисам. Это явное противоречие Н.Я. Марр разрешал не путем отказа от своей исходной вульгарно-материалистической установки о языке как надстройке, а путем нагромождений на этой базе новых построений, которые оказывались уже насквозь формалистическими и идеалистическими.

1. Как известно, Н.Я. Марр выдвинул схему развития языков, построенную по принципу пирамиды, поставленной основанием вниз. Согласно теории Н.Я. Марра, первоначально было множество языков-моллюсков, дальнейшее развитие которых состоит в схождении и генерализации путем скрещения. Схождение языков должно завершиться созданием единого мирового языка. Общность родственных языков является не результатом генеалогического расхождения по чистым линиям первоначально одного праязыка, а результатом схождения и скрещения первоначально различных языков.

Н.Я. Марр утверждал, что каждый язык в отдельности не является цельным массивом, явившимся во всем своем составе путем отпочкования от одного первоначального языка, давшего жизнь и другим родственным языкам. Каждый язык образуется в результате скрещения разных языков и заключает в себе следы и отложения всех языков мира. Грамматический и лексический материал каждого данного языка представляет собою совокупность наслоений, напластований материала всех предшествовавших языков, скрещение и смешение которых осуществлялось в мировом масштабе.

Определение тех элементов в каждом языке, которые свидетельствуют о единстве данного языка со всеми языками мира, составляет главное содержание и назначение лингвистической теории. Такими элементами Н.Я. Марр считал сал, бер, йон, рош со всеми их звуковыми разновидностями.

Как видно, вульгарно-материалистическая предпосылка о языке как надстройке привела к антиисторической универсальной схеме пирамидального развития от множества к единству вне зависимости от действительного хода развития общества, к утверждению антиисторических универсальных элементов всех языков мира.

Марксистско-ленинская наука, рассматривающая язык не как обособленное царство, а в неразрывной связи с развитием общественного бытия, не может не признавать разных закономерностей в развитии языка в разные периоды развития общественного бытия. Обоснование какой бы то ни было одной универсальной схемы развития языка для всех времен и народов неизбежно приводит к отходу от марксизма и в сущности представляет собою выражение формализма и идеализма в языкознании.

Язык идет туда и так, куда и как идет общественное бытие. Если материальные и общественно-политические условия жизни племени приводят к его разделению на два новых племени, то из одного диалекта может возникнуть два. Энгельс писал, что в первобытно-коммунистическом обществе каждое племя характеризовалось особым, лишь этому племени свойственным диалектом. «В действительности племя и диалект по существу совпадают; новообразование племен и диалектов путем разделения происходило в Америке еще недавно и едва ли совсем прекратилось и в настоящее время»[175].

Если материальные и общественные условия жизни общества приводят к объединению разных племен в одно целое, то и диалекты этих племен объединяются в один язык.

Характеризуя переход первобытно-коммунистического общества в классовое общество, Энгельс писал: «Посмотрим же теперь, что стало при этом общественном перевороте с родовым строем. Он оказался бессильным перед новыми элементами, выросшими без содействия с его стороны. Его предпосылкой было совместное проживание членов одного рода или племени на одной и той же территории, заселенной исключительно ими. Это давно уже прекратилось. Повсюду были перемешаны роды и племена, повсюду среди свободных граждан жили рабы, клиенты, чужестранцы». К родовым элементам, говорит Энгельс, «присоединилась масса нового, чуждого родовым группам, населения, которое могло стать силой в стране, как это было в Риме, и к тому же оно было слишком многочисленно, чтобы его можно было постепенно включить в кровнородственные роды и племена»[176].

Из указаний Энгельса следует, что если по тем или другим причинам общественно-экономическое развитие народа идет по пути разделения его на два народа, то на этой почве развиваются и два языка; если общественно-экономическое развитие народа идет по пути его слияния с другим народом в один народ, то на этой почве из двух языков образуется один язык. Причем «при скрещивании один из языков обычно выходит победителем, сохраняет свой грамматический строй, сохраняет свой основной словарный фонд и продолжает развиваться по внутренним законам своего развития, а другой язык теряет постепенно свое качество и постепенно отмирает», что, «следовательно, скрещивание дает не какой-то новый, третий язык, а сохраняет один из языков, сохраняет его грамматический строй и основной словарный фонд и дает ему возможность развиваться по внутренним законам своего развития» (И. Сталин).

Теория пирамидального схождения языков, рассчитанная на все времена и народы, не верна. Она приводит к рассмотрению развития языка в отрыве от развития общества и представляет собою отражение формализма в лингвистической теории, отход от принципов теории марксистского материализма в сторону идеализма. Формализм, отход от диалектического материализма в сторону идеализма заключается в том, что развитию языка приписывается одно схематическое направление, между тем как развитие общественного бытия в действительности характеризуется разными закономерностями в разные периоды жизни человеческого общества. За время своего исторического развития племена и народности дробились и расходились, смешивались и скрещивались.

2. Как известно, Н.Я. Марр выдвинул идею скачкообразного развития языка. Согласно теории Н.Я. Марра, развитие происходит путем количественных накоплений в языке, которое должно завершиться взрывом и переходом путем скачка в новое, более высокое качество, новые, более высокие языки. По мнению Н.Я. Марра, каждый данный язык является определенным качеством, соответствующим данному базису, и представляет собою ступень в развитии от низшего к высшему; определение стадиальной характеристики языка является первой задачей исследователя, а распределение языков по стадиям как ступеням движения от низшего к высшему – главное содержание лингвистической теории.

Множественность языков, с точки зрения Н.Я. Марра, объясняется отпадением некоторых языковых массивов от единого мирового процесса схождения языков в процессе скачкообразного перехода их на более высокую ступень в направлении к образованию единого мирового языка.

Отсюда является необходимость квалифицировать грамматическую структуру отдельных языков и их групп в качестве неизбежного продукта той или другой ступени в прогрессивном развитии языков в направлении единого мирового языка. Аморфность китайского языка соответствует первобытно-коммунистическому обществу и является доказательством того, что язык этот остановился на первичной ступени языкотворческого процесса, а флективность индоевропейских языков соответствует классовому обществу и свидетельствует о том, что они являются последним по времени продуктом мирового языкотворческого процесса на путях создания единого мирового языка.

Совершенно очевидно, что такая постановка проблемы неразрывно и нерасторжимо связана с признанием неравноценности грамматического строя отдельных языков и их групп, как бы сторонники этих взглядов ни открещивались от этого обвинения и какими бы благородными цитатами из работ Н.Я. Марра они ни оправдывались.

Сама идея распределения грамматических показателей всех языков мира, в которых отражается и их национальная форма, по стадиальному ранжиру от архаических к новым или от низших к высшим не верна. Она предполагает только одно универсальное объяснение различия национальных форм всех языков мира – разновременность их отпадения от процесса схождения языков по пути создания единого мирового языка и разностадиальность их оформления с точки зрения прогресса в скачкообразной смене одних языков другими. Нельзя отрицать того, что отдельные грамматические показатели не одновременны по времени своего оформления. Но распределять языки всего мира по разным ступенькам стадиального ранжира – значит отрицать образование национальной формы языков в зависимости от специфических материальных и общественных условий жизни народов. Идея распределения всех языков мира по стадиальному ранжиру, неразрывно связанная с немарксистской установкой о языке как идеологической надстройке, представляет собою схему, оторванную от жизни, от конкретной истории отдельных народов.

Диалектический материализм, рассматривающий развитие языка в неразрывной связи с развитием общественного бытия, требует разработки такой периодизации языкотворческого процесса, которая находилась бы в соответствии с марксистской периодизацией развития производственной деятельности человека, а также деятельности во всех сферах его работы. Если при этом окажется, что аморфность китайского языка или флективность русского языка сопутствуют всем формациям, пережитым этими народами на местах своего исконного пребывания, начиная от первобытно-общинной, кончая социалистической, то это является доказательством не того, что марксистская периодизация языкотворческого процесса не верна, а того, что аморфность или флективность или какая-либо другая чисто грамматическая противоположность не есть неизбежный продукт той или другой стадии языкотворческого процесса и не может служить показателем принадлежности того или другого языка к той или другой стадии, а есть продукт конкретно-исторических условий жизни общества на той или другой территории и служит показателем своеобразия развития языков в разных конкретно-исторических условиях.

Если язык, как учит товарищ Сталин, «связан с производственной деятельностью человека непосредственно, и не только с производственной деятельностью, но и со всякой иной деятельностью человека во всех сферах его работы», то он не может служить представителем одной стадии, так как он, не будучи идеологической надстройкой, не является порождением одного базиса. «...Язык, его структуру, – говорит товарищ Сталин, – нельзя рассматривать как продукт одной какой-либо эпохи. Структура языка, его грамматический строй и основной словарный фонд есть продукт ряда эпох».

Универсальная схема восхождения грамматических структур отдельных языков от архаического, низшего состояния, будь это аморфность китайского языка или какая-либо другая грамматическая особенность любого другого языка, к новому, прогрессивному состоянию, будь это флективность индоевропейских языков или номинативно-активный грамматический строй этих и других языков, находится в противоречии с основами теории марксистского материализма и представляет одну из принципиальных ошибок теории Н.Я. Марра.

Акад. И.И. Мещанинов признает, что «проблема стадиальной классификации языков и их стадиальной периодизации остается пока не разрешенною. Все же это касается лишь самой схемы, а не основной постановки» («Правда» от 16 мая 1950 г.).

Признание того, что многочисленные схемы выстраивания грамматических структур отдельных языков по стадиальному ранжиру, предложенные нашими языковедами, оказались непригодными, не убеждает акад. И.И. Мещанинова в порочности самой постановки проблемы. Акад. И.И. Мещанинов не теряет надежды на то, что в будущем ему или кому-либо другому удастся правильно расположить существующие живые языки по ступенькам стадиальной лестницы, не замечая неправомерности самой постановки такой задачи.

Таким образом, постановка проблемы стадиальности, как проблемы распределения языков по стадиальному ранжиру, приводит к построению развития языков в отрыве от конкретной истории обществ, говорящих на этих языках, и представляет собою отражение формализма и идеализма в лингвистической теории Н.Я. Марра. Такую постановку проблемы надо устранять, а не утверждать, как пытается это делать акад. И.И. Мещанинов.

3. Если, как неправильно утверждает Марр, язык есть надстройка над базисом, то общность национального языка не может быть унаследованной; она создается заново буржуазией в эпоху капитализма и ограничивается только пределами господствующего класса – буржуазии.

Буржуазия как господствующий класс закрепляет свой язык в литературе; возникший в эпоху капитализма литературный язык, буржуазный по своему происхождению, становится национальным, т.е. общим для всех социальных функций, в том числе для функций общения разных классов, а унаследованный от прошлых эпох народный язык не является национальным, так как ему якобы не свойственна общность: он состоит из диалектов.

Этой точки зрения в той или другой степени придерживается и академик В.В. Виноградов. В своей дискуссионной статье он пишет: «Учение Ленина и Сталина о национальных языках определяет основные исторические виды или типы формирования национальных языков... По существу своему национальный литературный язык представляет собою качественно новую систему литературного языка, глубоко уходящую своими корнями в народные основы». Из этого высказывания ясно, что национальный язык не наследуется, а формируется, что он есть литературный язык, поскольку последний есть общий язык, а не народный, поскольку последний имеет диалекты.

Если язык, как учит марксизм, не есть идеологическая надстройка над базисом, то общность национального языка не является продуктом капиталистической формации, а является общностью унаследованной; эта общность есть общность общенародная, а не классовая. В эпоху победы капитализма над феодализмом родной язык народа закрепляется в литературе и науке и становится национальным. Национальным языком является родной язык народа, ставший орудием не только местного общения, но и общения в области литературной, научной и политической жизни нации.

Ленин учит, что «для полной победы товарного производства необходимо завоевание внутреннего рынка буржуазией, необходимо государственное сплочение территорий с населением, говорящим на одном языке, при устранении всяких препятствий развитию этого языка и закреплению его в литературе»[177].

Итак, теория лингвистического учения Н.Я. Марра в основных своих положениях не имеет ничего общего с теорией марксистского материализма. Гениальное произведение товарища Сталина «Относительно марксизма в языкознании» творчески обогащает марксистско-ленинское учение о языке и является боевой программой научной деятельности всех советских языковедов.

В ней дана большевистская оценка учения Марра, роль которого в советском языкознании автор этих строк переоценивал, хотя и выступал с критикой его принципиальных ошибок.

 

Вопросы метода науки о языке

Если языкознание есть не простое эмпирическое знание, а наука, научная дисциплина, оно должно иметь свою теорию и свой метод исследования. Говорят, что все науки имеют один метод – метод диалектического материализма, и потому постановка вопроса о методе лингвистической науки незакономерна. Это верно, однако, только в одном отношении: все науки имеют один метод познания – метод диалектического материализма; однако все науки, имея один метод познания, метод диалектического материализма, имеют разные методы исследования. Следовательно, постановка вопроса о методе лингвистической науки теоретически закономерна.

Если теория языкознания определяет объект науки (т.е. сущность языка и его развития) и истолковывает явления объекта науки, то метод языкознания представляет собою орудие исследования лингвистического материала.

В настоящей дискуссии поставлен вопрос о двух методах: сравнительно-историческом, выработанном традиционным языкознанием, и палеонтологическом, разработанном Н.Я. Марром.

Сравнительно-исторический метод, как указывает И.В. Сталин, имеет серьезные недостатки, однако он имеет и свои достоинства.

Этот метод называется историческим потому, что он служит для построения истории языков, он называется сравнительным потому, что средством построения истории языков служит сравнение. Если материал разных языков одной семьи является результатом разных эволюций материала первоначально одного источника, то средством построения истории этих языков может быть только сравнение фактов этих языков; данные других языков, которые не восходят к тому же источнику, не имеют никакого отношения к делу. Так, слово «город» у южных славян звучит «град», у западных – «грод» (груд); у восточных славян – «город». Эти слова являются результатом различной фонетической эволюции одного и того же слова, которое первоначально имело форму «горд» и имело значение загородки, доказательством чему служит литовское слово «гардас», имеющее то же значение.

Ссылка на литовский язык является доказательной для построения истории этого слова в славянских языках потому, что литовский и славянские языки являются результатом различных эволюций первоначально одного источника.

Материал данного языка, который не имеет параллелей в родственных языках, не может быть использован сравнительно-историческим методом в качестве источника исторического изучения языка. В славянских языках, например, имеется слово «конь», которое не повторяется в других индоевропейских языках. Оно выпадает из состава того материала, который может быть обработан сравнительно-историческим методом для построения истории славянских языков. Сравнительно-историческим методом не может быть построена история такого языка, который не имеет родственных языков. Такой язык не имеет материала, доступного обработке сравнительно-историческим методом.

Ограниченность сравнительно-исторического метода заключается в том, что он допускает сравнение только того материала родственных языков, который восходит к одному основному источнику, в наличии которого сомневаться нельзя. Однако теория науки устанавливает, что в составе родственных языков имеется и такой материал, который, являясь неотъемлемой частью основного лексического фонда и морфологического инвентаря языка, может быть отложением другого источника, принимавшего участие в формировании группы родственных языков. Таким образом, если материал родственных языков восходит не к одному источнику, а к разным, из которых только один является основным, то лингвистический материал данного языка может и должен быть обработан посредством сопоставления его с материалом тех языков, которые сохраняют отложения тех же источников. Из этого следует, что лингвистический материал каждого данного языка необходимо обрабатывать посредством сравнения его с материалом разных языков, не только родственных, но и неродственных.

Сравнительно-исторический метод обрабатывал для научного исследования только целые смысловые единицы языка (слова, морфемы). Такая обработка лингвистического материала совершенно закономерна, но она недостаточна. Нельзя отрицать того, что некоторые слова, которые современному сознанию представляются как цельные, неразложимые смысловые единицы, могли сложиться из разных смысловых единиц (слов). Это было давно известно; например, давно установлено, что русское слово «берлога» состоит из «бер», которое первоначально означало мелкий рогатый скот, и «лог» (ср. – «логово»).

Из этого следует вывод, что посредством сравнения может обрабатываться не только материал целых в современной системе языка смысловых единиц (слов), но и материал их частей, если на более древней стадии развития языка они функционировали как отдельные смысловые единицы.

Между тем техника сравнительно-исторического метода не подготовлена к такой обработке лингвистического материала. Однако из этого не следует, что техника сравнительно-исторического анализа целых смысловых единиц и их связей в языке должна быть просто отброшена. Она должна быть преобразована, обогащена и развита.

Сравнительно-исторический метод подвергает сравнительной обработке однозначный материал родственных языков; можно сопоставить русское слово «мать» с греческим и латинским «матэр», армянским «майр» и т.п. и делать те или другие выводы, но нельзя сопоставлять русское слово «конь» с латинским «канис» – «собака», так как эти слова разнозначны и не имеют отношения друг к другу. Однако теория науки устанавливает, что содержание сравниваемого материала исторически изменчиво. Те смысловые единицы, которые современному сознанию представляются не имеющими отношения друг к другу, в древнейшее время могли иметь ближайшие связи.

Из этого следует, что сравнивать можно не только относительно однозначный материал, т.е. материал, имеющий одинаковое смысловое содержание, но и разнозначный материал на основе учета особенностей первобытного мышления и общественности. Имея в виду, что названия переходили с предмета на предмет по сходству их социально-производственных функций (ср. перо гусиное и перо, которым пишут), то сравнению подлежат и те слова, которые на современном этапе разнозначны, но на древнейшем этапе могли иметь близкое значение. Если лошадь первоначально выполняла ту же хозяйственную функцию, что и собака, то название собаки тогда могло перейти на лошадь. Это дает основание, учитывая нерегулярность соответствия латинского и и славянского с, сближать слова – русское «конь» с латинским «канис» – «собака», происхождение которых до сих пор не разъяснено сравнительно-историческим методом.

Таким образом, традиционный сравнительно-исторический метод, как орудие исследования, имеет серьезные недостатки и не соответствует современному состоянию теории лингвистической науки. Однако он имеет и достоинства, которые недооценивать нельзя, ибо не может быть никакого сомнения в том, что многие положительные знания добыты именно этим методом исследования.

 

Некоторые выводы

Традиционный сравнительно-исторический метод исследования должен быть не отброшен, а преобразован и усовершенствован с удержанием всей той ценной техники и приемов обработки лингвистического материала, которая была создана применением этого метода.

Н.Я. Марр не пошел по этому пути; «Н.Я. Марр внес в языкознание не свойственный марксизму нескромный, кичливый, высокомерный тон, ведущий к голому и легкомысленному отрицанию всего того, что было в языкознании до Н.Я. Марра» (И. Сталин).

Он полностью стал отрицать сравнительно-исторический метод со всеми его завоеваниями в технике обработки лингвистического материала. Он стал крикливо шельмовать сравнительно-исторический метод, как «идеалистический», а сформулированный им палеонтологический метод стал пропагандировать, как единственно правильное применение метода марксистской диалектики к материалам речевой и связанной с ней социальной культуры.

Противопоставляя свой палеонтологический метод сравнительно-историческому, Н.Я. Марр стал искать принципиальные различия и в технике сравнительной обработки лингвистического материала. Он пришел к выводу, что слова или формы как целые смысловые единицы в системе современных языков не могут быть предметом сравнительной обработки, так как такая подготовка материала неизбежно ведет якобы к восстановлению праязыка, например, сравнение русского слова «рука» с польским словом «ренка», старославянским «ронка», литовским «ранка» должно привести к выводу, что первичной формой для этих теперь разных слов была одна для всех славян форма – «ронка». В каждом таком отдельном факте Н.Я. Марр усматривал отражение праязыковой теории расхождения. Между тем в действительности эти факты свидетельствуют не об одном праязыке для всех славянских народов, а об одном источнике (наряду с другими источниками), который имеет отложение в славянских языках и который в результате различий в развитии этих языков получил различные изменения. Подобного рода процессы совершаются и теперь.

Французское слово «парти» в русском языке звучит «партия», в белорусском – «партыя», французское слово «диктатюр» в русском звучит «диктатура», белорусском – «дыктатура» и т.п.

Из подобного рода фактов никто не будет делать вывода, что французский, русский и белорусский одновременно восходят к одному праязыку, но из них нельзя не сделать вывода о том, что слово одного источника может получить разные значения и формы в разных языках.

Неправильно усмотрев в сопоставлении целых смысловых единиц родственных языков отражение праязыковой концепции развития языка, Н.Я. Марр принципиально отказался от сопоставления целых смысловых единиц современных языков и перешел к четырехэлементному анализу материала всех языков мира, независимо от их действительных исторических связей.

Между тем лингвистический материал данного слоя любого языка только тогда сопоставим с лингвистическим материалом другого слоя того же языка или любого другого языка, когда он получил историческую обработку и выяснены смысл и эволюция его в данном слое данных языков. Русское слово «конь» и украинское слово «кiнь» первоначально имели одну форму – «конь». Не считаться с этим – значит отрицать прочно установленные факты, отрицать неоспоримую возможность различной эволюции материала одного слоя в разных языках.

Из этого следует, что украинское слово «кiнь» нельзя отрывать от русского слова «конь» и устанавливать единство его с бретонским (во Франции) «кi» – «собака», как это делает Н.Я. Марр.

Подобного рода антиисторические сопоставления Н.Я. Марра подхватывались буржуазными украинскими националистами для доказательства отсутствия каких-либо более близких связей украинского языка с русским и ориентации его на западные языки.

Н.Я. Марр не считался с различной эволюцией целых смысловых единиц в материалах одного и того же слоя разных языков и результаты этих эволюций квалифицировал как независимые факты. Так, Н.Я. Марр объединял русское «рука» с русским словом «рок», не считаясь с тем, что форма «рука» есть продукт позднейших изменений и что она в древнейшую пору звучала иначе. Н.Я. Марр в каждом языке брал готовые слова и разлагал их на элементы, игнорируя те изменения, какие они претерпели в соответствующем слое того или другого языка. Это и привело к многочисленным ошибкам в этимологиях отдельных слов, какие мы находим в работах Н.Я. Марра.

Все эти извращения в методе лингвистического учения Н.Я. Марра объясняются и предопределяются извращениями в теории лингвистического учения Н.Я. Марра.

Правильные по существу принципы сравнительной обработки материала не только родственных, но и неродственных языков, не только целых слов, как отдельных смысловых единиц, но и их частей, если на более древней ступени развития языка они были целыми смысловыми единицами, были искажены Н.Я. Марром вследствие антиисторичности самой универсальной схемы пирамидального схождения всех языков мира путем скрещения и смешения и утверждения универсальных элементов, наличествующих во всех языках.

Результатом искажения принципов сравнительно-исторической обработки лингвистического материала является так называемый анализ по четырем элементам. Он не является чем-то случайным или побочным в методе Н.Я. Марра.

Материалы современных языков по Марру могут быть подвергнуты сравнительной обработке только на основе предварительного установления в каждой современной смысловой единице первичных смысловых единиц – четырех элементов. В результате этого сложилась техника четырехэлементного анализа, которая привела к полному отрицанию исторического анализа целых смысловых единиц.

Техника палеонтологического анализа была поставлена во взаимно исключающие отношения с техникой сравнительно-исторического анализа.

Четырехэлементный анализ превратился в универсальное средство истолкования лингвистического материала языков всех народов и времен. Если сравнительно-исторический метод при всех его серьезных недостатках «толкает к работе, к изучению языков», то палеонтологический метод «толкает лишь к тому, чтобы лежать на печке и гадать на кофейной гуще вокруг пресловутых четырех элементов» (И. Сталин).

Никакое разложение современной смысловой единицы на более первичные смысловые единицы неправомерно без учета истории ее развития и изменений. Если история такого слова, как «рука», по данным тех языков, в каких оно функционирует как целостная смысловая единица, показывает, что это слово первоначально имело форму «ронка» и имело значение собирать, то ее нельзя разлагать на более первичные элементы «ру» и «ка» и на этом основании утверждать, что «ру» в слове «рука» и «ру» в слове «русло» – одно и то же. Это не наука, а игра в бирюльки.

Тем не менее советское языкознание не может отказаться от самого принципа установления в современных смысловых единицах частей, представляющих отложения более древних смысловых единиц. Но техника установления таких частей должна опираться на данные истории той смысловой единицы, в составе которой выделяют эти части. Это значит, что советское языкознание не может отказаться от принципа восстановления истории смысловой единицы как целостной единицы современного языка.

Восстанавливать первичную форму данного слова как целостной единицы смысла можно и должно, если его первичная форма отличается от современной. И в этом нет никакого отступления от марксизма, никакого возврата к индоевропеистике и возрождения буржуазного языкознания, как пытались нас запугать марристы.

Выявлять в составе современной смысловой единицы с учетом ее истории как целой единицы смысла составляющие ее части, как смысловые единицы более первичных эпох, можно и должно, если они в ней действительно имеются. В этом нет никакого отступления от марксизма, никакого возврата к элементному анализу, к формально-механистическому вульгаризаторскому методу Н.Я. Марра.

Строго следуя методу марксистской диалектики и теории марксистского материализма, советские языковеды должны преобразовывать, уточнять, обогащать, создавать новые приемы и технику обработки лингвистического материала, смело идти по пути новаторства и творчества; расширять тематику научно-исследовательских работ, ставить новые вопросы науки, изучать вопросы, остро выдвигаемые жизнью.

Как рядовой труженик лингвистической науки, я не нахожу слов, чтобы выразить те чувства благодарности товарищу Сталину, которые переполняют меня. И.В. Сталин дал глубочайшие обобщения в области лингвистической науки, которые приводят к новому пониманию всех частных вопросов, над которыми мы работаем.

С чувством глубокой признательности товарищу Сталину мы отдадим все свои силы и знания на дело создания научно-исследовательских трудов, нужных советской науке и советской общественности; неуклонное следование руководящим указаниям Сталина есть единственная основа выхода советского языкознания из застоя, основа дальнейших успехов марксистской науки о языке, прочности и жизненности ее выводов, ее связи с трудом и борьбой советского народа за победу коммунизма.

 

 

— — —

[175] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства, 1949 г., стр. 93.

[176] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства, 1949 г., стр. 174 – 175.

[177] В.И. Ленин. Сочинения, т. 20, стр. 368.

 

 

 


 

Проф. Г. Ахвледиани

Член-корреспондент Академии наук СССР

Тбилисский государственный университет
имени И.В. Сталина

 

ЗА ЛЕНИНСКО-СТАЛИНСКИЙ ПУТЬ РАЗВИТИЯ СОВЕТСКОГО ЯЗЫКОВЕДЕНИЯ

Причины застоя в советском языковедении

Развернувшаяся на страницах «Правды» свободная дискуссия по назревшим и даже наболевшим вопросам советского языкознания как нельзя лучше отвечает желанию всех советских языковедов. Вопросами теории и практики этой области науки глубоко интересуются не только ученые-лингвисты, но и широкие массы нашей интеллигенции – особенно художники слова и многомиллионная армия учителей и студентов.

Эта замечательная дискуссия приобрела подлинно международное значение с выступлением И.В. Сталина со статьей «Относительно марксизма в языкознании», открывающей новую эру в истории советского языковедения.

Значение данной дискуссии огромно. За ее развитием с напряженным вниманием следит вся советская общественность, вся лингвистическая наука мира, наши друзья и враги.

Дискуссия открылась статьей крупнейшего кавказоведа проф. Арн. Чикобава, не первый раз выступающего с критикой общего учения акад. Н.Я. Марра. Дискуссия выявила, что в языкознании господствовал режим, не свойственный науке, что в учении Марра есть целый ряд серьезных ошибок и прорех.

Все ученики Н.Я. Марра (за малым исключением) занимались лишь перепевами декларативных заявлений своего учителя, недостаточно обоснованных и потому непригодных ни для исследовательской, ни для живой практической деятельности языковедов.

На Марра его последователи ссылались на каждом шагу, часто и без надобности. В лучшем случае знание трудов Марра, написанных им после 1924 года, считалось его последователями верхом лингвистической премудрости. Такие языковеды возглавляли, как правило, кафедры языковедения в вузах. Можно себе представить, какие учительские кадры готовились ими и чему могли обучать школьников такие учителя.

Яфетидологи, разбушевавшиеся особенно за последнее время, монополизировали все советское языковедение («мы претендуем на всю область лингвистики», – говорили они). Ряд известных языковедов (Эндзелин, Виноградов, Фрейман, Петерсон, Булаховский, Ачарян и др.), не перестававших обогащать советское языковедение своими трудами, они пытались – иногда и не без успеха – отстранить от дела. Были забыты или игнорировались замечательные труды Фортунатова, Шахматова, Бодуэна де Куртенэ и других, создавших мировую славу нашей науке. Вне досягаемости яфетидологов остались лишь единичные языковеды в отдельных республиках и только в Грузии – почти целый коллектив лингвистов.

Яфетидологи оставляли втуне колоссальное лингвистическое наследие сравнительного языковедения, как будто наследником всего ценного, созданного в прошлом, является кто-нибудь, кроме нас. А между тем старая лингвистика (и зарубежная, и отечественная) имеет огромные и для нашей работы полезные достижения.

Отказ советского языковедения от полезного наследства – вместе с указанными выше обстоятельствами – сыграл сугубо отрицательную роль. От всего этого пострадало наше языковедение, пострадали школа и все наше языковое строительство.

Традиции хороших русских грамматик прекратились. Пришлось принять особые меры для поднятия грамотности в школах всех ступеней. Стабильной хорошей грамматики русского языка не было до 1938 года, а появилась она под редакцией проф. Л.В. Щербы с портретом акад. Марра рядом с портретами столпов русской грамматической мысли (Ломоносова, Востокова, Буслаева, Потебни и Шахматова). А акад. Марр не имел никакого отношения к разработке грамматики русского языка, кроме отрицательного.

Представляется странным, когда мы читаем у проф. Чикобава: «Борьбе за создание материалистической лингвистики посвящено немало работ акад. Н.Я. Марра». Можно подумать, что у Марра имеется ряд работ по обоснованию материалистической лингвистики. А на самом деле он редко когда, почти с начала 20-х годов, писал работу, всецело посвященную последовательному развитию одной какой-нибудь идеи. Часто заглавие статьи Марра не соответствует ее содержанию, и отдельные высказывания не связаны друг с другом.

К вредной деятельности яфетидологов прибавились и наши серьезные ошибки, вскрытые в замечательной статье товарища Сталина; главная из них заключается в том, что мы, вслед за акад. Марром, принимали язык за надстройку и даже считали бесспорной заслугой Марра перед советской лингвистикой постановку им проблемы о надстроечном характере языка. Глубоко убедительно разъяснение, что «смешивать язык с надстройкой – значит допустить серьезную ошибку» (И. Сталин). Нашей ошибкой было также и то, что в доказательствах неклассовости языка мы не исходили из факта, что «...везде на всех этапах развития язык, как средство общения людей в обществе, был общим и единым для общества, равно обслуживающим членов общества независимо от социального положения» (И. Сталин).

Наши колебания в вопросе о классовом характере языка тоже не могли не способствовать застою нашей науки. Только теперь, после разъяснения, что «...люди, отдельные социальные группы, классы далеко не безразличны к языку» и что «язык и законы его развития можно понять лишь в том случае, если он изучается в неразрывной связи с историей общества, с историей народа, которому принадлежит изучаемый язык и который является творцом и носителем этого языка» (И. Сталин), – стало ясным, почему в разных языках и в разные периоды их развития создается видимость, что язык может быть классовым.

Разъяснения товарища Сталина проливают новый свет и на другие кардинальные вопросы науки о языке, остававшиеся доныне неясными. Тем самым наша наука получила непоколебимую опору для своего развития путем разработки на языковом материале гениальных мыслей товарища Сталина.

 

Трудности в развитии советского языковедения

Советские языковеды призваны найти пути поднятия советского языковедения на более высокую ступень, на высоту, достойную сталинской эпохи, – подобно другим областям советской науки и техники. Застой в советском языковедении – это трудности его роста, но не упадка.

В чем заключается особый характер наших трудностей и как они могут быть преодолены? К сожалению, приходится отметить, что эти трудности и способы их преодоления были представлены, до выступления И.В. Сталина, в дискуссионных статьях слабо и кое-что даже в неправильном освещении – как «противниками» марровского учения о языке, так и, особенно, его «заступниками»; а это не могло способствовать преодолению трудностей.

Нам даны философско-идеологические основы построения всякой советской науки – марксизм-ленинизм. Мы имеем богатейшее наследие сравнительно-исторического языковедения, как большой науки с почти полуторавековой историей своего исключительно мощного развития, в котором почетное место занимают наши выдающиеся языковеды (Востоков, Буслаев, Потебня, Фортунатов, Бодуэн де Куртенэ, Эндзелин, Щерба и другие).

И, – что имеет решающее на данном этапе значение для дальнейшего развития советского языковедения, – это основополагающие и подлинно программные указания в учении Ленина – Сталина о нациях и национальных языках.

А это все осталось недоступным для Марра, который «действительно хотел быть и старался быть марксистом, но он не сумел стать марксистом» (И. Сталин).

В таких условиях, кроме того, величайшей и по последствиям роковой ошибкой акад. Марра было безоговорочное решение отгородиться глухой стеной от «индоевропеистики» (т.е. от сравнительно-исторического языковедения), повлекшее за собой самовыключение яфетидологии, как общего учения о языке, из большой науки о языке.

«О примирении новой теории со старой по принципиальным вопросам не может быть речи, если индоевропеист не откажется от своих главных положений, – писал Марр. – Попытку некоторых из моих весьма немногочисленных учеников и особенно последователей перекинуть мост считаю делом более пагубным, чем желание громадного большинства лингвистов-индоевропеистов абсолютно игнорировать яфетическое языкознание»[178].

Подобного рода заявления Марра, не раз им повторенные, послужили сигналом для его учеников, недостаточно знакомых со «старой» школой, отмежеваться от этой школы не только идейно, «по принципиальным вопросам», как наказывал им их учитель, но и незнакомством с ней, незнанием ее основ. В критике же «старой» лингвистики не было недостатка, но в критике неизменно со слов учителя. Учитель знал, что отвергал. Ученики же знакомились с «старым» учением только по остро полемическим трудам Марра.

Труды акад. Марра нового периода говорят даже о том, что их автор в своих исканиях порвал не только со своей исследовательской практикой по «старым» методам сравнительного языковедения (и, действительно, подобных работ он уже не писал), но вышел также из курса новейших достижений «старого» учения. А последователи его сочли это нормальным и, подражая учителю, игнорировали всю классическую лингвистику прошлого.

Ничем иным нельзя объяснить вредное для нашей науки пренебрежение, напр., к замечательным фонетическим законам Вернера или Фортунатова, имеющим громадное значение в этимологических изысканиях.

Менее «послушные» последователи, – каких оказалось, к сожалению, мало, – стараясь критически осваивать достижения лингвистики прошлого на основе марксистской методологии, добиваются значительных результатов.

Даже «индоевропеисты», не разделяющие учения Марра, но работающие честно[179], дали советской науке ряд ценнейших исследований. Я имею в виду, напр., труды выдающихся славистов акад. В.В. Виноградова, проф. Л.А. Булаховского и проф. Арн. Чикобава и других.

Нельзя сказать того же о некоторых последователях Марра. Так, например, проф. Н. Яковлев буквально датирует фонетическое изменение определенным годом, говоря, что в настоящее время, после Великой Отечественной войны (1947 г.), замечается утрата фонемой «къ» признака надгортанности.

Попытку тов. Б. Серебренникова показать преимущества сравнительно-исторического метода перед элементным анализом нужно всячески приветствовать. Но по характеру своей дискуссионной статьи он имел возможность показать громадные преимущества первого перед вторым. Однако он ограничился одним незначительным термином, имея возможность выбрать из многих тысяч терминов социальной значимости любой и демонстрировать перед читателем громадную силу сравнительного языковедения даже в этимологизации слов. А он, почти извиняясь, говорит следующее: «Может быть, это звучит парадоксально, но сравнительный метод гораздо более пригоден для доказательства марксистской идеи развития, чем пресловутый марровский анализ по четырем элементам».

Так ли нужно говорить в этот решающий момент развития советского сравнительного языковедения и тем подвергать его сомнению или гадать – «пригоден – непригоден»?

Возьмем приводимый им марровский ряд слов: огоньконьконура, армянское кинженщинаокунать. По законам «изумительно разработанной методики» сравнительно-исторического языковедения (Марр) каждое слово выбывает из этого «пустого» ряда и становится в другой – осмысленный.

Например, армянское кинженщина – совершенно закономерно соответствует слову жена, наличному во всех славянских языках и, следовательно, указывающему на общность всех славянских языков – и не только по этому слову, но по громадному количеству слов и структуре языка; кроме того, разнообразнейшие фонетические и морфологические оформления этого корня (жен) в славянских языках выявляют такие значения, указывающие на социальные отношения говорящих на этих языках, что никакие другие материальные памятники не способны дать нам представление о них как в историческое, так и в доисторическое время. Например: еще в древнерусском языке жена значит – женщина; название лица мужского пола жених идет от корня жен, обозначающего лицо женского пола; также женитьба, жениться – названия действия мужчины идет от того же корня; сербское женкасамка – древнерусское и чешское жениманаложница – древнеславянское женимшитьсын наложницы; чешское жѐниханевеста и т.д. Каждое из этих значений указывает на определенное общественное положение лица женского пола, о чем долго рассказывать.

Тот же корень (жен) вскрывается, по всем «изумительным» законам, в германских языках, например: в готском – квенс, квиноженщина, жена; английское квиинкоролева (пишется куеен) и распутница (пишется куеан), и т.д. Так же разнообразно значение этого корня в древнегреческом, например: гюнэ (из гуан) – женщина, жена, служанка, ключница, наложница, госпожа, смертная, – в противоположность «бессмертной богине» и т.д. Здесь тоже вскрываются изменения в положении женщины.

Анализ случайно подвернувшегося (благодаря тов. Серебренникову) слова по сравнительно-историческому методу дает совершенно реально такую картину истории социального положения женщины, что можно написать об этом целый том и больше.

Не столь содержательную, но тем не менее аналогичную картину дадут другие слова из этого ряда (огоньконьконура), поскольку эти термины не имеют столь большого социального значения. Но если выйти из ограниченных рамок тов. Серебренникова и взять любой термин с социальным значением (например, наудачу вспомнившиеся слова: труд, работа, позор, мужик, присяга, подлый, мать, отец, дочь, вдова), то перед нами откроется колоссальное количество значений, отображающих социально-классовые, родственные и иные отношения.

Взять хотя бы слово труд, имевшее еще в древнерусском языке такие значения: боль, болезнь, скорбь, страдание, забота, старание, подвиг и т.д., а в социалистическом обществе труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства, – следовательно, наша жизнь восстановила одно из многих значений этого слова. Можно написать огромное исследование на тему «Социально-экономические и общественные условия изменения значения слова труд». Замечательно, что старое значение этого слова сохранилось и по сей день в глаголе живой речи: натрудить себе ногу, трудныйбольной (напр. трудная рука, трудный ребенок и т.д.) и т.п. На слове, скажем, мужик или подлый можно раскрыть не менее грандиозную картину, если восстановить по сравнительно-историческому методу, что первоначальное значение корня первого – просто человек, а то и герой, кое-где – слуга, домочадец, самец (например, в сербском языке), а в русском и польском от этого корня мужественный и т.д.; второе слово – подлый, возникшее из основы под недавно, в XVIII веке, обозначало – простолюдин, простонародный, а затем стало обозначать в устах господствующего класса относящееся к морали понятие.

Таким путем сравнительно-исторический метод вскрывает в слове разнообразную гамму значений, обусловленных общественными условиями.

Может ли идти в какое-нибудь сравнение с этом то, что̀ делает элементный анализ, ответить не трудно. Поэтому отстаивание сравнительно-исторического метода едва ли может быть расцениваемо как реакционная позиция, как думают некоторые оппоненты. Даже такой историко-этимологический анализ, который мы недостаточно еще ярко представили здесь и который еще не стоит на должной высоте в индоевропеистике, дает нам представление о несравненном превосходстве его в деле «доказательства марксистской идеи развития» языка (Б. Серебренников).

Даже акад. Марр не раз отмечал «изумительную разработанность» «старого» учения, не допуская, вместе с тем, «никакого соглашательского примирения с индоевропейской лингвистикой».

Отпугивание от «изумительно разработанной методики» вполне естественно для автора новой теории, охраняемой им в чистоте, естественно потому, что он представлял свое учение, как антитезу «старому».

А ученики не поинтересовались, нет ли чего полезного в «изумительной» технике индоевропеистики.

Особо следует остановиться еще раз, ввиду его исключительной важности, на вопросе о влиянии такого состояния нового учения на советскую школу и тем самым на культуру речи во всем Союзе. Поскольку взоры нового учения были устремлены главным образом в прошлое, постольку оно плохо (или вовсе) не обслуживало культуру современной речи. Сам Марр и его ученики много говорили о создании письменности и т.д. для бесписьменных языков Союза, фактически же это было надобно им лишь для научного записывания текстов.

Больше того. Новое учение в таком виде, как оно есть, тормозило усовершенствование культуры речи. Оно требовало коренной ломки грамматической системы. Оно требовало изъятия традиционной грамматической терминологии. Марр использовал свой авторитетный голос для того, чтобы расшатать школьную грамматику – эту основу грамотности и культуры речи.

«Формальное идеалистическое учение, на котором построена так называемая грамматика, абсолютно не приспособлено к увязке ни с живой речью подлинной, ни с ее базой, производством». И это пишется в журнале «Русский язык в советской школе» (1930 г., № 4)! Или там же: «...созданная таким торжествующим доселе идеалистически-формальным научным мировоззрением грамматика смотрит обозленной волчицей на сотни, тысячи и миллионы нарушителей ее бумажного канона... Смешно даже говорить о реформе русского письма или грамматики... Тут не о реформе письма или грамматики приходится говорить, а о смене норм языка» (Н.Я. Марр. Избранные работы, т. II, стр. 374 – 375. – Подчеркнуто мною. – Г.А.).

Как известно, нормативная грамматика, которую, конечно, следует держать на уровне научных требований, потому и может играть роль основы культуры речи, что она на определенном (обычно – длительном) отрезке времени стабильна. Иначе она теряет смысл. Научная грамматика может быть изменяема даже коренным образом с каждым ее изданием, школьная же, практическая (нормативная), которой не отказано, конечно, в совершенствовании, не может допустить этого. Изменение даже одной терминологии педагогически вредно отражается на отношении учащегося к грамматике, роняя ее авторитет.

«А нужна ли вообще грамматика?» – говорит акад. Марр (Избр. работы, т. II, стр. 374).

Вот первая трудность советской языковедческой науки: отставание от большой языковедческой, «изумительно» построенной науки. Находясь идейно-методологически далеко впереди «старой» классической лингвистики, наше языковедение отстает от нее в технико-методическом отношении благодаря Марру и особенно его последователям; а технико-методическая сторона имеет огромное значение на данном и последующих этапах развития нашей общественной жизни. Ибо повернуть языковедение к современности, – что́ нужно считать первейшим делом, – невозможно без технико-методического его оснащения. А в этом мы отстаем по указанным причинам.

Вторая трудность – это трудность освоения всего наличного языковедческого богатства, в создании которого почетное место занимают наши лингвисты – советские и досоветские. «Послушать Н.Я. Марра и особенно его "учеников", можно подумать, что до Н.Я. Марра не было никакого языкознания, что языкознание началось с появлением "нового учения" Н.Я. Марра», – говорит И.В. Сталин в своей статье.

Третья трудность заключается в распыленности языковедческих кадров, длящейся довольно продолжительное время. Отсутствие единства в понимании задач, поставленных перед языковедами, противопоставление нового учения «старому», вызванное ошибочным стремлением Марра наглухо отгородиться от «старого», взаимное непонимание, недоверие и т.п. создали условия для распыления наших сил.

Открытая на страницах «Правды» дискуссия, протекающая, за немногими исключениями, на высоком научном уровне, уже показала, что она устранит и третью нашу трудность.

 

О генеалогической классификации и о праязыке

При изучении исторических, стабилизовавшихся языков (какими являются все ныне известные языки – и древние и новые) можно говорить и о «праязыковом состоянии» (акад. Мещанинов) и даже о праязыках в широком значении этого слова, о которых «говорит между строк проф. Чикобава» (слова проф. Чемоданова из дискуссионной статьи). Должно быть совершенно ясно, что проф. Чикобава и тогда был бы прав, если бы он имел мужество сказать это не между строк, а очень громко. (И это отлично должен знать проф. Чемоданов, представитель германистики, которая существует лишь как материально хорошо разработанная индоевропеистами).

Ибо на наших глазах существуют романские языки (французский, итальянский, испанский, румынский и другие) и исторически засвидетельствованный их праязык – народная латынь; наличны все главные ступени развития иранских языков. И если проф. Чикобава не произнес страшного слова праязык, то только потому, что, по выражению проф. Чемоданова, это слово стало одиозным, и совсем напрасно. Правильное указание проф. Чемоданова на сложность «процесса образования племен и народов» не мешает тому, что, например, романские языки являются развитием латыни, этого праязыка всех родственных романских языков, – пусть в очень сложных условиях. Факты говорят сами за себя, а сложность процессов может требовать лишь сложности объяснения сложных фактов – не больше. А разве наука, да еще советская, должна бояться сложности фактов или сложности их объяснения и стараться обходить их?

Термины праязык, индоевропеистика, семья и другие стали одиозными лишь для яфетидологов, услышавших их от Марра произнесенными в пылу вдохновенной остро полемической борьбы с буржуазными, сомнительной честности, лингвистами; а слушатели стали повторять их, – правда, тоже в остро полемической борьбе, – но очень часто в борьбе с явно честными советскими языковедами. Советские лингвисты не должны бояться терминов, да еще таких, которые прекрасно выражают содержание. (Заменить их, может быть, и придется, но только лишь по причине их одиозности).

Но проф. Чемоданов (боюсь, что и проф. Чикобава) забывает, что не о том идет речь, дифференцируются или интегрируются стабилизовавшиеся языки (в этих языках бывает и то и другое, чего не отрицает никто), а о том, как происходило становление языка, или систем, семей языков, становление «праязыков».

Следовательно, имеются в виду пути становления языка, который затем мог, конечно, и распадаться, дифференцироваться, а затем снова объединяться – в зависимости от социально-политических условий. (По сообщению Геродота, в Европе было около сотни языков).

Распадению, естественно, предшествует единство (в языковом смысле). Такими были: латинский, иранский, общеславянский и другие языки. Некоторые из них распались (напр., латинский, иранский, славянский), другие – нет (например, армянский, албанский); некоторые распались сильнее (латинский, иранский, германский), другие – слабее (греческий, балтийский) – и все это в зависимости от исторических условий. Иначе невозможно объяснить многочисленные явно закономерные соответствия между многочисленными индоевропейскими языками, разбросанными, несомненно, еще в доисторические времена на громадном расстоянии друг от друга, – как и не допустить даже какого-то единства их в какое-то время (рядом с хеттскими). Конечно, это какое-то единство, тоже пресловутый праязык, совсем не страшный, но очень сложный в путях дальнейшего своего развития.

«А между тем нельзя отрицать, что языковое родство, например, таких наций, как славянские, не подлежит сомнению, что изучение языкового родства этих наций могло бы принести языкознанию большую пользу в деле изучения законов развития языка» – учит нас товарищ Сталин. Родство же языков с необходимостью предполагает генеалогическую их классификацию.

Что же касается глоттогонических эпох становления речи, – там, разумеется, не может быть никакого разговора о каком-либо праязыке. И, несомненно, прав акад. Мещанинов, когда говорит, что «в их истоках (племенных языков. – Г.А.), таким образом, оказывается множество языков, а не единая речь. Можно говорить о праязыковом состоянии какого-либо языка, но не о праязыке, едином для всего языкового многообразия»[180].

В противном случае, – т.е. если мы признаем только изначальную дифференциацию, точнее, если не будем касаться «истоков», т.е. генетических вопросов, – нам придется отвечать за признание извечно готовых природно-данных языков с процессами распадания и объединения их. Мы на это пойти не можем, ибо это значило бы отрицать становление языков. Это означало бы непонимание историчности языковых законов.

При рассмотрении вопроса о стадиальности проф. Чикобава неправильно приходит к вводу, что «...стадиальная классификация акад. Н.Я. Марра, отказывая определенным языкам в способности развиваться, объективно помогает расизму». Ни о каком природном превосходстве одного языка над другим не может быть речи среди лингвистов.

Любой язык на любой стадии (или, по обычной терминологии, на любой ступени своего исторического развития) может достигнуть высшего совершенства – в зависимости от условий. Он может этого достигнуть, скажем, за столетие с лишним даже в буржуазных условиях и за десяток – другой лет в социалистических условиях. Таких примеров немало в нашей действительности. У нас необычайно быстро развились десятки языков, не имевших до советской власти даже азбуки; в настоящее время на эти языки переводятся труды классиков марксизма-ленинизма, произведения Руставели, Толстого и Шекспира, не говоря уже о появлении превосходных художественных произведений советских писателей, для которых эти языки являются родными.

И достигнуто это не сменой стадий данного языка, которая может произойти лишь на протяжении тысячелетий, и даже не изменением грамматической структуры его, а только лишь идейно-лексическим обогащением языка, приобретением им большей синтаксической гибкости.

Развитие языка не сковано стадиями, – так же, как смена общественных формаций не скована раз и навсегда установленной их последовательностью.

Итак, никакого превосходства индоевропейских и семитических языков, никакого отказа языку в развитии!

 

Наши задачи

Выше было сказано, что есть все необходимое для поднятия советского языковедения на должную высоту. Для нас, как и для всех работников в любой области науки и практики, самое ценное, руководящее и направляющее – это предугаданный и предначертанный гением Ленина и Сталина путь развития общества, – предугаданный на основе произведенного ими глубокого анализа социально-экономических факторов, продуктом действия которых является и язык.

Неисчерпаема тематика ленинско-сталинской науки, охватывающей все области нашей хозяйственной и культурной жизни. Огромно поле деятельности работников культурного, в частности, языкового строительства в социалистическом государстве и огромна роль советских языковедов в этом строительстве. На разрешение задач, поставленных товарищем Сталиным перед советским языковедением, потребуется напряженная работа многих поколений ученых. Я имею в виду главным образом направляющие и руководящие указания товарища Сталина, содержащиеся в его работах, посвященных национальному вопросу, замечательную статью в «Правде» «Относительно марксизма в языкознании» и все учение Ленина – Сталина в целом.

Основное указание товарища Сталина – обслуживать современность, живую жизнь, вскрывать в ней недостатки и помочь их исправлению, ликвидировать отставание и идти дальше. Одна только формула – «расцвет национальных по форме и социалистических по содержанию культур», содержащая в себе всю действующую ныне программу нашего культурного строительства, – дает языковедению богатейшую научную и научно-практическую тематику по изучению всех разнообразных языков Советского Союза всеми имеющимися у языковедения методами и по усовершенствованию этих языков для применения к творческой работе на родном языке. В этом нуждаются все языки Советского Союза, даже имеющие древнюю письменность.

Развернутая в настоящее время словарная, терминологическая и нормализирующая грамматическая работа по всем языкам СССР, несомненно, отстающая на некоторых участках отдельных языков, как показал недавний всесоюзный съезд по этим вопросам, требует колоссальных сил от советского языковедения. Чтобы участвовать в этой работе, необходимо изучить данный язык со своими диалектами во всех отношениях, – только этим путем возможно обогащать лексически и синтаксически, усовершенствовать его стилистически.

У многих языков народов Советского Союза имеется историческое прошлое, зафиксированное в древних памятниках письменности. Изучение их, а также изучение языка лучших писателей современности и недалекого прошлого необходимо и для истории данного народа, поскольку язык – древнейший свидетель истории.

Больше того: чтобы участвовать, а тем более руководить отдельными участками этой работы, нужно стоять на уровне современного состояния лингвистической науки – как общей, так и в изучении, соответственно специальности, отдельных языков – новых и древних, живых и мертвых. Без этого нельзя не только разрешать проблемы становления речи, но, что несравненно важнее, выполнить задачи, поставленные современностью и содержащиеся в программных указаниях товарища Сталина.

Еще больше расширилось поле деятельности советских языковедов и усилилась их ответственность за выполнение плана языковедных работ в свете основополагающей работы товарища Сталина «Национальный вопрос и ленинизм», в которой открылся новый мир идей установлением различия между нацией буржуазной и нацией социалистической; открылась обширнейшая научная тематика изучения наций в таком дифференцированном разрезе, в частности, в отношении языка; открылась новая, неслыханная еще в истории, неиссякаемая научная и научно-практическая тематика для советского языковедения, недоступная для буржуазных языковедов.

Изучать языки со всеми диалектами в социалистических условиях с учетом их прошлого в указанных выше разрезах, вскрывать новые закономерности развития языка, имеющиеся, несомненно, уже в настоящее время, в новых условиях, и имеющие появиться с дальнейшим развитием нашей общественной жизни, обслуживать языковые потребности социалистической современности на каждом этапе ее развития – сугубо ответственные задачи советских языковедов. Периоды развития социалистических наций четко указаны в работе товарища Сталина.

В статье товарища Сталина «Относительно марксизма в языкознании» дано советским языковедам предельно ясное, целеустремленно программное задание – преодолеть ошибочные положения марровского учения.

«Я думаю, что чем скорее освободится наше языкознание от ошибок Н.Я. Марра, тем скорее можно вывести его из кризиса, который оно переживает теперь.

 

Ликвидация аракчеевского режима в языкознании, отказ от ошибок Н.Я. Марра, внедрение марксизма в языкознание, – таков по-моему путь, на котором можно было бы оздоровить советское языкознание» (И. Сталин).

Наметить конкретную тематику советского языковедения – это важнейшее дело лингвистов. Крупные проблемы, которые могут состоять из многих сотен и тысяч тем даже для каждого языка, можно схематически представить, например, в таком виде:

 

‒       Закономерности развития данного языка в социалистических и в былых буржуазных условиях.

‒       Условия и формы усовершенствования национальных языков (или данного языка) в социалистических условиях.

‒       Судьба диалектов данного языка (влияние их друг на друга, процессы их слияния, как прототип слияния языков в далеком будущем, их убыль и т.д.).

‒       Общегосударственный язык и национальные языки в социалистических и буржуазных условиях.

‒       Тенденция развития данного языка от дозонального состояния в зональное, и т.д.

 

Или наметить проблемы, тоже дробящиеся на многие сотни тем, из области изменения психического склада говорящих в социалистических условиях, отражающегося в языке, диалекте и т.д.; из области отношения языка к мышлению – и так бесконечно и неисчерпаемо по изучению развития языков в разнообразнейших условиях постепенного перехода в коммунистическое общество.

Так рисуются советскому языковеду задачи языкового строительства, поставленные перед нами великим зодчим коммунистического общества товарищем Сталиным.

Лучшая часть советских языковедов, не исключая и некоторых яфетидологов, фактически работает над подобными проблемами, но, может быть, без достаточного знания марксистско-ленинской методологии в языковедении.

Нашу работу одухотворяет величественная перспектива построения коммунистического общества. Вокруг ответственных задач объединятся все советские языковеды. Они будут разрешать, на основе творческой практики изучения живого и «мертвого» языкового материала, кардинальные теоретические вопросы общего языковедения, в том числе и марровские, проверяя их на богатой исследовательской практике.

Консолидация советских языковедов вокруг этих задач необходима и возможна. Трудности будут преодолены, ибо сталинская наука всесильна. Советская лингвистика превзойдет буржуазную и в отношении технико-методическом и возвысит былую славу русского языковедения в виде обновленного советского сравнительно-исторического языковедения.

 

 

— — —

[178] Н.Я. Марр. Избранные работы, т. I, стр. 219.

[179] Н.Я. Марр называл своим честным противником даже А. Мейе, «главу индоевропеистики» (Избранные работы, т. IV, стр. 226).

[180] И.И. Мещанинов. Новое учение о языке на современном этапе развития, 1948, стр. 35.

 

 

 


 

= 4 ИЮЛЯ =

— — —

 

ОТ РЕДАКЦИИ

Сегодня в «Правде» публикуются статьи, поступившие в редакцию в связи с дискуссией по вопросам советского языкознания.

Дискуссия, открытая на страницах «Правды», вызвала живейший отклик со стороны советской научной общественности. В редакцию поступило более двухсот статей ученых, преимущественно языковедов, – работников научно-исследовательских учреждений и учебных заведений Москвы, Ленинграда, Украины, Белоруссии, Грузии, Казахстана, Армении, Литвы, Молдавии, Латвии, Эстонии, различных городов, районов и областей Советского Союза. Редакцией получено также большое количество писем читателей «Правды», свидетельствующих о том, что вопросы, поставленные в дискуссии, вызвали большой интерес не только у специалистов-языковедов, но и в самых широких кругах советской интеллигенции.

В ходе свободной дискуссии подверглись критическому обсуждению коренные проблемы развития советского языкознания. Почти все участники дискуссии пришли к выводу, что наше языкознание находится в состоянии застоя и нуждается в правильном научном направлении.

Статья И.В. Сталина «Относительно марксизма в языкознании», опубликованная в «Правде» 20 июня, и публикуемая сегодня статья И.В. Сталина «К некоторым вопросам языкознания» являются выдающимся творческим вкладом в науку и знаменуют собой новую ступень в развитии языкознания. Вместе с тем, статьи И.В. Сталина вооружают наших историков, философов, экономистов новыми теоретическими положениями, двигающими вперед марксистско-ленинскую науку.

Великий жизненный принцип развития всей советской науки указан в словах И.В. Сталина: «...никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики... Ликвидация аракчеевского режима в языкознании, отказ от ошибок Н.Я. Марра, внедрение марксизма в языкознание, – таков по-моему путь, на котором можно было бы оздоровить советское языкознание».

Творческая разработка вопросов советского языкознания на основе марксистско-ленинского учения выведет языкознание «на широкую дорогу и даст возможность советскому языкознанию занять первое место в мировом языкознании» (И. Сталин).

Публикацией статей в настоящем номере газеты редакция заканчивает дискуссию по вопросам советского языкознания.

 

— — —

 

И. Сталин

 

 

К НЕКОТОРЫМ ВОПРОСАМ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Ответ товарищу Е. Крашенинниковой

Тов. Крашенинникова!

 

Отвечаю на Ваши вопросы.

1.Вопрос. В Вашей статье убедительно показано, что язык не есть ни базис, ни надстройка. Правомерно ли было бы считать, что язык есть явление, свойственное и базису и надстройке, или же правильнее было бы считать язык явлением промежуточным?

Ответ. Конечно, языку, как общественному явлению, свойственно то общее, что̀ присуще всем общественным явлениям, в том числе базису и надстройке, а именно: он обслуживает общество так же, как обслуживают его все другие общественные явления, в том числе базис и надстройка. Но этим собственно и исчерпывается то общее, что̀ присуще всем общественным явлениям. Дальше начинаются серьезные различия между общественными явлениями.

Дело в том, что у общественных явлений, кроме этого общего, имеются свои специфические особенности, которые отличают их друг от друга и которые более всего важны для науки. Специфические особенности базиса состоят в том, что он обслуживает общество экономически. Специфические особенности надстройки состоят в том, что она обслуживает общество политическими, юридическими, эстетическими и другими идеями и создает для общества соответствующие политические, юридические и другие учреждения. В чем же состоят специфические особенности языка, отличающие его от других общественных явлений? Они состоят в том, что язык обслуживает общество, как средство общения людей, как средство обмена мыслями в обществе, как средство, дающее людям возможность понять друг друга и наладить совместную работу во всех сферах человеческой деятельности, как в области производства, так и в области экономических отношений, как в области политики, так и в области культуры, как в общественной жизни, так и в быту. Эти особенности свойственны только языку, и именно потому, что они свойственны только языку, язык является объектом изучения самостоятельной науки, – языкознания. Без этих особенностей языка языкознание потеряло бы право на самостоятельное существование.

Короче: язык нельзя причислить ни к разряду базисов, ни к разряду надстроек.

Его нельзя также причислить к разряду «промежуточных» явлений между базисом и надстройкой, так как таких «промежуточных» явлений не существует.

Но может быть язык можно было бы причислить к разряду производительных сил общества, к разряду, скажем, орудий производства? Действительно, между языком и орудиями производства существует некоторая аналогия: орудия производства, так же как и язык, проявляют своего рода безразличие к классам и могут одинаково обслуживать различные классы общества, как старые, так и новые. Дает ли это обстоятельство основание для того, чтобы причислить язык к разряду орудий производства? Нет, не дает.

Одно время Н.Я. Марр, видя, что его формула – «язык есть надстройка над базисом», – встречает возражения, решил «перестроиться» и объявил, что «язык есть орудие производства». Был ли прав Н.Я. Марр, причислив язык к разряду орудий производства? Нет, он был безусловно не прав.

Дело в том, что сходство между языком и орудиями производства исчерпывается той аналогией, о которой я говорил только что. Но зато между языком и орудиями производства существует коренная разница. Разница эта состоит в том, что орудия производства производят материальные блага, а язык ничего не производит или «производит» всего лишь слова. Точнее говоря, люди, имеющие орудия производства, могут производить материальные блага, но те же люди, имея язык, но не имея орудий производства, не могут производить материальных благ. Не трудно понять, что если бы язык мог производить материальные блага, болтуны были бы самыми богатыми людьми в мире.

2.Вопрос. Маркс и Энгельс определяют язык как «непосредственную действительность мысли», как «практическое,... действительное сознание». «Идеи, – говорит Маркс, – не существуют оторванно от языка». В какой мере, по Вашему мнению, языкознание должно заниматься смысловой стороной языка, семантикой и исторической семасиологией и стилистикой, или предметом языкознания должна быть только форма?

Ответ. Семантика (семасиология) является одной из важных частей языкознания. Смысловая сторона слов и выражений имеет серьезное значение в деле изучения языка. Поэтому семантике (семасиологии) должно быть обеспечено в языкознании подобающее ей место.

Однако, разрабатывая вопросы семантики и используя ее данные, никоим образом нельзя переоценивать ее значение, и тем более – нельзя злоупотреблять ею. Я имею в виду некоторых языковедов, которые, чрезмерно увлекаясь семантикой, пренебрегают языком, как «непосредственной действительностью мысли», неразрывно связанной с мышлением, отрывают мышление от языка и утверждают, что язык отживает свой век, что можно обойтись и без языка.

Обратите внимание на следующие слова Н.Я. Марра:

«Язык существует, лишь поскольку он выявляется в звуках; действие мышления происходит и без выявления... Язык (звуковой) стал ныне уже сдавать свои функции новейшим изобретениям, побеждающим безоговорочно пространство, а мышление идет в гору от неиспользованных его накоплений в прошлом и новых стяжаний и имеет сместить и заменить полностью язык. Будущий язык – мышление, растущее в свободной от природной материи технике. Перед ним не устоять никакому языку, даже звуковому, все-таки связанному с нормами природы» (см. «Избранные работы» Н.Я. Марра).

Если эту «труд-магическую» тарабарщину перевести на простой человеческий язык, то можно придти к выводу, что:

 

а)       Н.Я. Марр отрывает мышление от языка;

б)      Н.Я. Марр считает, что общение людей можно осуществить и без языка, при помощи самого мышления, свободного от «природной материи» языка, свободного от «норм природы»;

в)       отрывая мышление от языка и «освободив» его от языковой «природной материи», Н.Я. Марр попадает в болото идеализма.

 

Говорят, что мысли возникают в голове человека до того, как они будут высказаны в речи, возникают без языкового материала, без языковой оболочки, так сказать, в оголенном виде. Но это совершенно неверно. Какие бы мысли ни возникли в голове человека, они могут возникнуть и существовать лишь на базе языкового материала, на базе языковых терминов и фраз*. Оголенных мыслей, свободных от языкового материала, свободных от языковой «природной материи» – не существует. «Язык есть непосредственная действительность мысли» (Маркс). Реальность мысли проявляется в языке. Только идеалисты могут говорить о мышлении, не связанном с «природной материей» языка, о мышлении без языка.

Короче: переоценка семантики и злоупотребление последней привели Н.Я. Марра к идеализму.

Следовательно, если уберечь семантику (семасиологию) от преувеличений и злоупотреблений, вроде тех, которые допускают Н.Я. Марр и некоторые его «ученики», то она может принести языкознанию большую пользу.

3.Вопрос. Вы совершенно справедливо говорите о том, что идеи, представления, нравы и нравственные принципы у буржуа и у пролетариев прямо противоположны. Классовый характер этих явлений безусловно отразился на семантической стороне языка (а иногда и на его форме – на словарном составе, – как правильно указывается в Вашей статье). Можно ли, анализируя конкретный языковой материал и, в первую очередь, смысловую сторону языка, говорить о классовой сущности выраженных им понятий, особенно в тех случаях, когда речь идет о языковом выражении не только мысли человека, но и его отношения к действительности, где особенно ярко проявляется его классовая принадлежность?

Ответ. Короче говоря, Вы хотите знать, – влияют ли классы на язык, вносят ли они в язык свои специфические слова и выражения, бывают ли случаи, чтобы люди придавали одним и тем же словам и выражениям различное смысловое значение в зависимости от классовой принадлежности?

Да, классы влияют на язык, вносят в язык свои специфические слова и выражения и иногда по разному понимают одни и те же слова и выражения. Это не подлежит сомнению.

Из этого однако не следует, что специфические слова и выражения, равно как различие в семантике, могут иметь серьезное значение для развития единого общенародного языка, что они способны ослабить его значение или изменить его характер.

Во-первых, таких специфических слов и выражений, как и случаев различия в семантике, до того мало в языке, что они едва ли составляют один процент всего языкового материала. Следовательно, вся остальная подавляющая масса слов и выражений, как и их семантика, являются общими для всех классов общества.

Во-вторых, специфические слова и выражения, имеющие классовый оттенок, используются в речи не по правилам какой-либо «классовой» грамматики, которой не существует в природе, а по правилам грамматики существующего общенародного языка.

Стало быть, наличие специфических слов и выражений и факты различия в семантике языка не опровергают, а, наоборот, подтверждают наличие и необходимость единого общенародного языка.

4.Вопрос. В своей статье Вы совершенно правильно оцениваете Марра, как вульгаризатора марксизма. Значит ли это, что лингвисты, в том числе и мы, молодежь, должны отбросить все лингвистическое наследие Марра, у которого все же имеется ряд ценных языковых исследований (о них п