Газета "Правда" с речью И. В. СталинаМиф о том, что в первые дни войны Сталин испугался ответственности и впал в «прострацию», был официально озвучен Н.С. Хрущевым на XX съезде КПСС и с тех пор практически никем не опровергался и даже вошел в учебники новейшей истории России.

Автором настоящей книги этот миф, просуществовавший свыше 50 лет, разрушен до основания. Читателю предлагается увлекательная история зарождения, становления и «триумфального» шествия данного мифа и оригинальная версия его крушения. Попутно автор развеял еще несколько легенд и мифов, сложившихся вокруг Великого полководца Второй мировой войны, в том числе один из самых «свежих» о том, как Сталин якобы готовился лично принимать Парад Победы 24 июня 1945 года...

Посвящается светлой памяти выдающихся сынов России: Героя Социалистического Труда, академика АМН СССР, профессора Бориса Сергеевича Преображенского и Героя Советского Союза, Адмирала флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова, без свидетельств которых о жизни и деятельности Иосифа Виссарионовича Сталина в первые дни Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. не могла появиться на свет настоящая книга.

 

Глава 1
ОДИН ИЗ САМЫХ УСТОЙЧИВЫХ МИФОВ О СОБЫТИЯХ НАЧАЛА ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

О трагических событиях первых дней после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз написано много всего: официальная история Великой Отечественной и Второй мировой войн, мемуары непосредственных участников этих событий, художественные произведения известных и малоизвестных писателей, диссертации, научные статьи, отчеты многочисленных научных конференций, учебники новейшей истории, наконец. Одно перечисление всех трудов заняло бы немало страниц, а счет авторов, приложивших свои усилия для описания этих событий, давно перевалил за сотню. Однако до сегодняшнего дня нет полной ясности относительно многих трагических событий июня 1941 года. Если все многообразие литературы о тех незабываемых днях оценить с точки зрения степени достоверности излагаемых фактов, то его можно разделить на две весьма неравные группы: одна группа историков, литераторов, журналистов и просто любителей упорно формировала легенды и мифы, а другая, вначале робко, а затем более основательно, эти мифы опровергала.

Один из самых устойчивых мифов следующий: «В первые дни войны от страха Сталин впал в прострацию, не руководил страной и даже отказался выступать по радио, приказав это сделать Молотову». Родился этот миф без малого через одиннадцать лет после окончания Великой Отечественной войны вместе с докладом Н.С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» на закрытом заседании XX съезда КПСС1. (' Н.С. Хрущев. Доклад, на закрытом заседании XX съезда КПСС 24—25 февраля 1956 года «О культе личности и его последствиях». «Известия ЦК КПСС», 1989, № 3.)

Другим источником формирования мифа являются мемуары и воспоминания людей из близкого окружения И.В. Сталина, которые непосредственно могли наблюдать за поведением вождя в эти тяжелые для страны дни, однако которые можно назвать свидетельскими с большой натяжкой, поскольку они появились спустя десятилетия от описываемых событий, несут на себе печать субъективизма авторов и аберрации их памяти (Г.К. Жуков, А.И. Микоян, В.М. Молотов, Л.П. Берия, Н.Г. Кузнецов, Я.Е. Чадаев). Впрочем, назвать эти источники генезиса мифа о «Сталинской прострации» независимыми было бы не совсем правильным, поскольку факт «развенчания» культа личности Сталина Хрущевым не мог не сказаться на поведении бывших приближённых вождя при написании ими своих мемуаров. Ярким, можно сказать классическим, примером конъюнктурного характера мемуаров являются «Воспоминания и размышления» Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, которые длительное время назывались едва ли не самой объективной летописью Великой Отечественной войны.

Именно Г.К. Жукову, в момент начала войны занимавшему пост начальника Генерального штаба, пришлось непосредственно наблюдать И.В. Сталина в работе по принятию первых исторических решений по организации отпора противнику. Именно Жуков, судя по его воспоминаниям, донес до Сталина страшную весть о начале вражеской бомбежки советских городов, поскольку ему пришлось разбудить вождя, отдыхавшего на Ближней даче в Кунцеве. События развивались стремительно, дорог был не только каждый час, но и каждая минута. Свидетелями поведения И.В. Сталина в первые часы начала войны было значительное количество людей, прибывших в его кремлевский кабинет 22 июня 1941 года. Однако посмотрим, как вольно обращался Г.К. Жуков с этими часами и минутами и иными фактами, которые он толковал по-своему.

Заметим, что вход и выход буквально всех посетителей кремлевского кабинета Сталина регистрировался секретарями в специальном журнале (книге), о чем Жуков, безусловно, знал, но это ему не помешало передергивать факты о реальном поведении окружающих И.В. Сталина людей.

Так, в своих воспоминаниях он пишет: «В 3 часа 30 минут (22.06.1941 г.) начальник штаба Западного округа генерал В.Е. Климовских доложил о налете немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа генерал М.А Пуркаев доложил о налете авиации на города Украины. В 3 часа 40 минут позвонил командующий Прибалтийским военным округом генерал Ф.И. Кузнецов, который доложил о налете вражеской авиации на Каунас и другие города...». Далее следует подробный рассказ о том, как он приказал разбудить И.В. Сталина, как тот дал команду собрать в Кремле всех членов Политбюро. Далее он пишет, что уже в 4 часа 30 минут он с С.К. Тимошенко приехали в Кремль: «Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет. И.В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку...»( Г. Жуков. «Воспоминания и размышления». В 3 т. М., АПН., 1987. Т. 2. С. 8—9.)

А теперь откроем Журнал регистрации посетителей кремлевского кабинета И.В. Сталина за 22 июня 1941 года, вернее, книгу «На приеме у Сталина», изданную в 2008 году издательством «Новый хронограф», в которой опубликованы результаты регистрации посетителей начиная с 1924 года по февраль 1953 года. По Журналу учета регистрации посетителей кабинета Сталина Жуков, Тимошенко, члены Политбюро Молотов и Берия, а также Мехлис вошли в него в 5 часов 45 минут. Другие члены Политбюро вошли в кабинет Сталина гораздо позже: Маленков — в 7 часов 30 минут, Микоян — в 7 часов 55 минут, Каганович и Ворошилов — в 8 часов. А по Жукову получается совершенно иная картина: все члены Политбюро (поскольку он и утверждает, что Сталин приказал собраться всем членам Политбюро) были уже в сборе в момент прибытия в Кремль Жукова и Тимошенко (4 часа 30 минут). Вот оно основное свойство человеческой памяти! Это свойство забывать детали тех или иных событий, а временные параметры особенно.

Поскольку на сегодняшний день не найдено иных документальных источников, по которым можно было бы по часам и минутам восстановить объективную картину ситуации, то Журнал регистрации является единственным беспристрастным документом, по которому можно хотя бы частично восстановить картину, создавшуюся в самый первый момент, когда высшему руководству страны стало известно о нападении Гитлера. Если верить Жукову, то Сталин продержал в приемной всех членов Политбюро и Тимошенко с Жуковым целый час и 15 минут, сидя в это время в своем кабинете с трубкой, набитой табаком. Случись такое, именно этот эпизод врезался бы в память присутствующих, и прежде всего самого Жукова. Бомбят советские города, развернуто массированное наступление немцев, а Сталин практически ничего об этом не знает и томит людей в приемной.

Далее Жуков утверждает, что все члены Политбюро прибыли к 4 часам 30 минутам и только после доклада Сталину, сделанного Жуковым, они вошли в кабинет. В то же время Журнал регистрации констатирует, что Тимошенко с Жуковым доложили обстановку на фронтах не лично Сталину, а в присутствии членов Политбюро Молотова и Берия, а также заместителя Наркома обороны Мехлиса.

Не поверим мы воспоминаниям маршала, на которые время наложило свой отпечаток, не мог Сталин так поступить в столь критический момент. Кроме того, согласно утверждению историка В.М. Жухрая, Сталин прибыл в Кремль больным, с температурой свыше 40° С. Болезненный вид вождя заметили, а некоторые из присутствующих впоследствии отметили это в своих мемуарах, о чем речь впереди. У Сталина сильно болело горло, он с трудом дышал и не мог громко говорить, а по Жукову получается, что он почему-то отсиживался в своем кабинете больше часа. Вывод напрашивается один: нужно очень осмотрительно пользоваться свидетельскими воспоминаниями, последовавшими спустя несколько десятков лет после описываемых событий. Не мог Жуков в 4 часа ВО минут войти в кабинет И.В. Сталина в воскресенье 22 июня 1941 года. Подвела маршала память, а с Журналом учета посетителей он почему-то свою память не сверил.

А вот воспоминания другого свидетеля той беспокойной ночи — бывшего шофера И.В. Сталина П. Митрохина, приведенные в книге В.М. Жухрая «Сталин»: «В 3.30 22 июня я подал машину Сталину к подъезду дачи в Кунцево. Сталин вышел в сопровождении В. Румянцева ка- кой-то тяжелой походкой, тяжело дыша через нос. Сел Сталин на откидное место в машине около меня. Я еще яснее стал слышать его тяжелое дыхание»( В.М. Жухрай. Сталин. М., Перспектива, 2007. С. 298.).

Этот фрагмент воспоминаний П. Митрохина воспроизведен В.М. Жухраем с единственной целью: с тем чтобы подтвердить заключение профессора Б.С. Преображенского о наличии тяжелой болезни у Сталина. Несколькими страницами раньше в подразделе главы седьмой книги, который так и называется «Болезнь Сталина», подробно описаны воспоминания профессора о том, как он был вызван на дачу Сталина в ночь на 22 июня к тяжелобольному вождю, которому был поставлен диагноз: тяжелейшая форма флегмонозной ангины, сопровождавшейся очень высокой температурой (за 40°С).

Вот и получается, что по воспоминаниям Г.К. Жукова он в 3 часа 40 минут еще заслушивал доклад командующего Прибалтийским Военным округом генерала Ф.И. Кузнецова, после чего по приказу наркома С.К. Тимошенко он стал звонить на дачу И.В. Сталину. Однако, по воспоминаниям другого очевидца, как минимум за десять минут до принятия этого решения (звонить Сталину, к тому же еще необходимо «набросить» несколько минут на процедуру побудки вождя) Сталину уже была подана машина для поездки в Кремль. А что если допустить, что ошибся Г.К. Жуков и «побудка» вождя произошла где-то в 3.20—3.25, а доклады руководителей округов происходили еще раньше? Тогда получается, что дорога из Кунцево в Кремль отняла более 2 часов. Значит ошибся именно водитель. Удивляет не то, что водитель ошибся, как минимум на час, удивляет другое, — как не заметил этого расхождения во времени такой опытный писатель и тонкий психолог, каким является В.М. Жухрай, который буквально через одну страницу приводит без всякого комментария воспоминания П. Митрохина («...В 3.30 22 июня подал машину Сталину к подъезду дачи в Кунцево..») после фрагмента воспоминаний Г.К. Жукова: «Нарком приказал звонить Сталину (после доклада Ф.И. Кузнецова, позвонившего в Генштаб в 3 часа 40 минут. — А. К.). Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос дежурного генерала управления охраны.

—   Кто говорит?

—   Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

—    Что? Сейчас? — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

—   Будите немедля: немцы бомбят наши города!

Несколько мгновений длится молчание. Наконец в

трубке глухо ответили:

—   Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И.В. Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В. Сталин молчит. Слышу лишь его дыхание (надо полагать тяжелое, как уже подметил П. Митрохин. Такие моменты прочно врезаются в память. — А.К.).

—   Вы меня поняли?

Опять молчание.

Наконец И.В. Сталин спросил:

—   Где нарком?

—   Говорит по ВЧ с Киевским округом.

—   Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы вызвал всех членов Политбюро»[1].

Жуков принял звонок Ф.И. Кузнецова, по его воспоминаниям, в 3 часа 40 минут. Учитывая, что за десять минут до этого звонка Жуков выслушал доклады начальников штабов двух военных округов, то на доклад Ф.И. Кузнецова приходится также где-то 5 минут. Далее следует доклад Жукова Тимошенко, принятие решения об оповещении Сталина о сложившейся обстановке, длинные звонки на дачу, принятие решения полупро- снувшегося Власика, три минуты паузы (побудка Сталина), доклад Сталину, молчание Сталина, диалог с вождем и, наконец, принятие решения о его выезде в Кремль — на все про все это заняло не менее 15—20 минут. То есть отдать команду на выезд машины Сталин мог не ранее 4  часов утра, если не позже.

Учитывая, что путь от ближней дачи до Кремля занимал не более 30 минут, а вызванные посетители вошли в кабинет Сталина в 5 часов 45 минут, то выехать из Кунцева вождь мог в 5 часов или даже в 5 часов 15 минут. Верь после этого свидетельским воспоминаниям очевидцев!

Другой нюанс из воспоминаний Г.К. Жукова относительно созыва «всех членов Политбюро». Он дважды подчеркивает, что Сталин вызывал всех членов Политбюро. Однако из всех членов на момент приема Сталиным Жукова с Тимошенко прибыли всего лишь Молотов и Берия. Экое непослушание! Поскребышеву дана команда пригласить «всех членов Политбюро», и, по воспоминаниям Г.К. Жукова, они в 4 часа 30 минут были уже «все» в сборе? Однако где-то «прохлаждался» два часа А.И. Микоян, 2 часа и 5 минут «волынили» с прибытием на экстренное совещание Л.М. Каганович и К.Е. Ворошилов. Здесь уж мы сможем смело не поверить воспоминаниям и размышлениям Г.К. Жукова. Такого просто не могло быть по определению. У Сталина такое не проходило, и к назначенному сроку прибывали именно те должностные лица, которых он приглашал, ни минутой раньше, ни минутой позже.

Удивительно, что Жуков не воспользовался данными журналов (тетрадей) регистрации лиц, принятых Сталиным в его кремлевском кабинете. Конечно, в момент написания мемуаров эти журналы еще не были опубликованы, но уж для Г.К. Жукова, который писал, по существу, «официальную» историю Великой Отечественной войны, секретов не могло быть. В порядке подтверждения тезиса о том, что воспоминания о событиях многолетней давности достоверны, неплохо бы подкрепить свидетельствами официальных документов (тех же записей о времени посещения кабинета Сталина).

Приведем еще один фрагмент из воспоминаний и размышлений Г.К. Жукова. Так, он пишет: «Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М.А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Я тотчас же доложил наркому и И.В. Сталину то, что передал М.А. Пуркаев.

—   Приезжайте с наркомом в Кремль, — сказал И.В. Сталин.

Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н.Ф. Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.

И.В. Сталин встретил нас один. Он был явно озабочен.

—   А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? — спросил он.

—   Нет, — ответил С.К. Тимошенко. — Считаем, что перебежчик говорит правду.

Тем временем в кабинет И.В. Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.

—   Что будем делать? — спросил И.В. Сталин.

Ответа не последовало.

—   Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, — сказал нарком.

—   Читайте! — сказал И.В. Сталин.

Я прочитал текст директивы. И.В. Сталин заметил:

—   Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.

Не теряя времени, мы с Н.Ф. Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома.

Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить»[2].

А теперь посмотрим Журнал регистрации посетителей за 21 июня 1941 года. В момент, когда Жуков и Тимошенко вошли в кабинет И.В. Сталина (20 часов 50 минут), там уже находились члены Политбюро В.М. Молотов (вошел в 18 часов 27 минут), К.Е. Ворошилов, Л.П. Берия, Г.М. Маленков — все трое вошли в кабинет в 19.05. Кроме того, вместе с ними вошли Вознесенский, Кузнецов, Сафонов (зам. генпрокурора) и Тимошенко, который вышел в 20 часов 15 минут, чтобы снова войти через 35 минут уже вместе с Жуковым и Буденным. Как явствует из записей в Журнале, Н.Ф. Ватутин не входил в кабинет вообще, и, стало быть, не выходил вместе с Жуковым для корректировки проекта Директивы войскам.

Молотов, Ворошилов и Берия вышли из кабинета И.В. Сталина в 23.00, а Маленков вышел в 22.20 вместе с Буденным, Тимошенко и Жуковым. А вот кратковременно, на 35 минут — с 20 часов 15 минут до 20 часов 50 минут — выходил Тимошенко, который, похоже, и докладывал членам Политбюро по проекту Директивы, войдя вместе с ними в кабинет И. В. Сталина в 19 часов 05 мин., и сам же выходил ее корректировать (тут могли подключиться вызванные им Жуков и Ватутин). Все-то напутал Георгий Константинович?! А будь у него под рукой этот Журнал, сверился бы с записями и не допустил бы подобных ляпсусов. Как знать, может, и знал Жуков об этих записях, но был уверен, что они вечно будут храниться в «Особой папке Политбюро»[3], будучи недоступными историкам и иным исследователям этого трагического для страны периода.

Зачем нужно было Г.К. Жукову «вспоминать» о том, что он лично Сталину зачитал проект Директивы, составленной не им, а своим заместителем Н.Ф. Ватутиным, которого он «прихватил» с собой на всякий случай. А вот нарком С.К. Тимошенко, выходит, лишь при сем присутствовал. Так не бывает. У Сталина четко соблюдался принцип субординации и иерархии. Он поручает доложить по ситуации С.К. Тимошенко и доложить не ему лично, а в присутствии членов Политбюро, которые вместе с докладчиком вошли к нему в кабинет в 19 часов 05 минут. Доклад и его обсуждение длились 1 час 05 минут («ответа не последовало» — со стороны членов Политбюро, которые, по версии Г.К. Жукова, вошли в кабинет И.В. Сталина уже после доклада Жукова). Похоже, проект Директивы обсуждался основательно, и наркому было предложено внести соответствующие коррективы, что он и сделал, выйдя в смежную комнату в 20 часов 15 минут (почему- то вместе с Г.Н. Сафоновым — заместителем Генерального прокурора СССР с 15.12.1939 г.), где его уже поджидали Жуков и Ватутин. И только после доработки Директивы Тимошенко и Жуков вошли в кабинет И.В. Сталина в 20 часов 50 минут. Ватутин туда вообще не входил.

Наличие журналов (тетрадей) регистрации лиц, принятых Сталиным в его кремлевском кабинете, подвело многих «исследователей» поведения И.В. Сталина в первые дни после начала войны. Вернее, не само наличие журналов, а отсутствие информации об их наличии, а если точнее — отсутствие информации о содержательной части этих журналов. Публикация журналов камня на камне не оставляет от результатов многочисленных «исследований» якобы беспрецедентного поведения И.В. Сталина в первые дни войны, который «впал в прострацию», ушел в себя, никого не принимал, не предпринимал никаких действий по руководству страной и ее вооруженными силами в критические для страны дни, отказался выступить с обращением к народу, поручив это народному комиссару иностранных дел В.М. Молотову. При этом по разным «источникам» период «прострации» Сталина приходится на разные дни, но у всех в период первой декады после начала войны.

Точное время отсутствия вождя в Кремле по болезни указал В.М. Жухрай: «Сталин не появлялся в Кремле трое суток— 23, 24 и 25 июня 1941 года, поскольку И.В. Сталин «пролежал пластом, никого не принимая, без еды. Есть из-за нарыва в горле он не мог. В эти дни, кто бы ни звонил, получали один и тот же ответ: «Товарищ Сталин занят и разговаривать с Вами не может». Далее В.М. Жухрай пишет:

«О болезни Сталина не знала даже его личная охрана. Не знали и члены Политбюро ЦК ВКП(б). И.В. Сталин решил факт своей болезни сохранить в строжайшей тайне, чтобы не радовать врага и не деморализовать советский народ, который возлагал на него все свои надежды.

Один из личных охранников Сталина Лозгачев в своих воспоминаниях отмечал, что Сталин из-за болезни в первые месяцы войны несколько осунулся и почернел, но позднее вошел в норму. Появились утверждения, что якобы, согласно записям дежурных секретарей в приемной Сталина, 23,24 и 25 июня 1941 года он посещал Кремль и даже принимал посетителей. Так, указывалось, что 23 июня 1941 года Сталин принял Молотова, Ворошилова, Берию, Тимошенко, Ватутина, Кузнецова и Жигарева.

Вероятно, это ошибочное утверждение»[4].

От себя добавим: Сталин еще и Кагановича принял (вошел в кабинет И.В. Сталина в 4 часа 30 минут и покинул его в 5 часов 20 минут). Это утверждение, вопреки мнению В.М. Жухрая, не может быть ошибочным, поскольку И.В. Сталин, согласно записям в Журнале регистрации посетителей, активно работал не только 23 июня 1941 года, когда кроме утреннего приема 8 человек (с 3 часов 20 минут до б часов 25 минут), он принял еще 13 человек во время вечернего приема (с 18 часов 45 минут до 1 часа 25 минут ночи уже 24 июня). Напряженная работа продолжалась вечером 24 июня (с 16 часов 20 минут до 21 часа 30 минут) и после краткого перерыва возобновилась 25 июня 1941 года буквально с часу ночи до 5 часов 50 минут утра (всего было принято в этот день 20 человек — 24 июня), далее во время вечернего приема с 19 часов 40 минут до часу ночи уже 26 июня (всего 25 июня было принято 29 человек). Итак, за трое суток «болезни» Сталина было принято в кремлевском кабинете 70 человек, на что ушло 25 часов рабочего времени вождя. Если верить записям в Журнале, а им не верить нет каких-либо оснований, не мог в эти три дня «болеть» И.В. Сталин.

Но Жухрай далее пишет: «Бывший в то время первым заместителем Сталина Вячеслав Молотов утверждает, что в эти дни Сталин находился на даче в Волынском и в Кремле не появлялся»[5]. И еще: «Нарком Военно-Морского флота Кузнецов, который указан в записях дежурных секретарей как бывший на приеме у Сталина 23 июня 1941 года, утверждает, что он 22,23,24 июня не |уюг найти Сталина и добиться встречи с ним»[6]. (Есть утверждение, что даже в течение недели. — А.К.).

«Интересно, что ни один из указанных в списке якобы присутствовавших на приемах у Сталина 22, 23 и 24, 25 июня 1941 года никаких воспоминаний об этих встречах не оставил. Все воспоминания о встречах со Сталиным начинаются с 26 июня 1941 года. Интересно, что в эти дни нет ни одной резолюции, ни одной пометки Сталина ни на одном документе.

А вот что рассказал сотрудник личной охраны И.В. Сталина подполковник Борисов Михаил Евдокимович, дежуривший в тот день у ворот дачи в Волынском:

«22 июня 1941 года Сталин возвратился из Кремля поздно вечером и больше 23,24 и 25 июня 1941 года никуда не выезжал. К нему тоже никто не приезжал. Прошла лишь одна машина с закрытыми шторами, которую мне было приказано пропустить без проверки. Впоследствии я узнал, что приезжал профессор Преображенский, который длительное время был личным врачом Сталина»

Интересен и такой факт. Обычно члены Политбюро ЦКВКП(б) после работы приезжали в Волынское к Сталину, где во время обедов и ужинов продолжали обсуждать дела. 23, 24 и 25 июня 1941 года таких посещений не было. В эти дни члены Политбюро Сталина не видели и терялись в связи с этим в догадках по поводу происходящего»[7].

К вышеприведенным аргументам, якобы обосновывающим версию В.М. Жухргя о том, что И.В. Сталин никого не принимал и не появлялся в Кремле в течение трех дней, мы еще вернемся . Однако еще раз подчеркнем, что нет никаких оснований считать «ошибочными» записи в журналах регистрации посетителей в течение Этого времени. Напротив, только благодаря этому документу можно обоснованно отвергнуть всякую ложь в отношении поведения И.В. Сталина в первые дни войны.

Других документальных источников, кроме воспоминаний свидетелей, нет!

О значении записей в журналах для разоблачения лжи «о прострации Сталина» впервые высказался генерал-полковник в отставке Ю.А. Горьков в своей книге «Кремль. Ставка. Генштаб», вышедшей в свет в 1995 году. Ю.А. Горьков, в то время консультант Историко-архивного и военно-мемориального центра Генерального штаба, ознакомившись с материалами, опубликованными в журнале «Исторический архив» (1994, № б; 1995, №№ 2,3,4,5,б; 1996, №№ 2,3,4,5,б; 1997, № 1) высоко оценил Журнал: «Совершенно особое значение имеет уникальный бесценный источник — журнал регистрации лиц, посетивших его (Сталина. — А.К.) в кремлевском служебном кабинете, хранящийся ныне в архиве Президента Российской Федерации (бывший архив Политбюро ЦК КПСС)».

На самом деле, данные этого уникального исторического документа разоблачают ложь о великом полководце Второй мировой войны. Вот как об этом пишет генерал Горьков:

«Вернемся к первым дням Великой Отечественной войны. Именно вокруг них сконцентрировалась наиболее густая атмосфера сплетен и слухов. К сожалению, уже стало хрестоматийным мнение, что в эти дни И.В. Сталин, якобы глубоко подавленный крахом своей наступательной доктрины, обманутый и униженный Гитлером, впал в глубокую апатию, а 22 и 23 июня вообще беспробудно пьянствовал, не принимая никакого участиям делах управления государством. Так вот, анализ журнала посещений И.В. Сталина показывает, что И.В. Сталин находился в своем кремлевском кабинете с раннего утра 22 июня 1941 года»[8].

Кстати, в своей уничижительной критике фальсификаторов истории и родоначальников мифа о «прострации Сталина» генерал несколько перегнул палку, поскольку о «беспробудном пьянстве» Сталина в эти дни его мифического уединения, кажется, никто не писал. А если писал и генерал знал об этом, то почему бы ему так прямо и не сказать, вернее, указать, на источник этого слуха.

Однако, несмотря на обнародование Журнала регистрации посещений, поток лживых публикаций в оправдание сложившегося мифа о недееспособности Сталина в первые дни (первую неделю, первую декаду) войны не прекратился. Напротив, некоторые авторы сумели воспользоваться публикацией Журнала для... подтверждения мифа! Больше всех в этом преуспел гламурный псевдописатель и псевдоисторик Э. Радзинский, который описывает ситуацию, сложившуюся в первые часы и дни после начала войны, располагая не только данными Журнала посещений, но и неопубликованными до сегодняшнего дня мемуарами Я. Чадаева, бывшего в то время управляющим делами Совнаркома.

Я. Чадаев был вхож в кабинет Сталина, поскольку только ему последний поручал вести протокольные записи всех заседаний Правительства и Политбюро ЦК КПСС, проходивших в его кремлевском кабинете.

Поскольку, как утверждает Чадаев в своих воспоминаниях, он «был единственный, кому Сталин разрешал записывать», то его мемуары, повествующие о драматическом начале войны, написанные уже после смерти Сталина, представляют огромный интерес для исследователей. Нам представляется, что уже давно пора опубликовать рукопись Чадаева, которая по-прежнему засекречена и хранится в секретном фонде Архива Октябрьской революции. Присутствие самого Я. Чадаева в кабинете И.В. Сталина в Журнале регистрации посетителей не фиксировалось.

Между прочим, приведенные Э. Радзинским в его двухтомнике «Сталин. Жизнь и смерть» выдержки из рукописи Я. Чадаева косвенно подтверждают версию В.М. Жухрая, что Сталин прибыл в Кремль утром 22 июня тяжело больным: «На рассвете у Сталина были собраны члены Политбюро плюс Тимошенко и Жуков. Докладывал Тимошенко: «Нападение немцев следует считать свершившимся фактом, противник разбомбил основные аэродромы, порты, крупные железнодорожные узлы связи...». Затем Сталин начал говорить, говорил медленно, подыскивая слова, иногда голос прерывала спазма»[9]. На тяжелое физическое состояние вождя Чадаев обратил внимание сразу после его прибытия в Кремль: «Он прибыл на работу после кратковременного сна. Вид у него был усталый, утомленный, грустный. Его рябое лицо осунулось. В нем проглядывалось подавленное настроение. Проходя мимо меня, он легким движением руки ответил на мое приветствие»[10].

Короче говоря, усматривались явные признаки тяжелобольного человека.

В своих мемуарах Я. Чадаев подробно описывает ситуацию, связанную с отсутствием Сталина в Кремле в течение трех дней, 28,29 и 30 июня. Действительно в Журнале регистрации посетителей записи за 29 и 30 июня отсутствуют, хотя 28 июня Сталин принимал посетителей с 19  часов 35 минут до 00 часов 50 минут.

По крайней мере, в журнале имеется запись о приеме 21 человека. Чтобы продемонстрировать, как Э. Радзинский с ловкостью опытного фокусника сумел использовать этот пробел в Журнале регистрации посетителей, Придется привести довольно обширные цитаты ив мемуаров Я. Чадаева: «Утром 27 июня члены Политбюро, как обычно, собрались у Сталина. После окончания заседания... я вышел из кабинета и увидел в окно, как Сталин, Молотов и Берия садились в машину. Чуть помедлив, Поскребышев сказал: «Видно, уже немцы взяли Минск». Вскоре позвонил правительственный телефон, и Поскребышев пояснил, что звонил Власик — начальник охраны Сталина — и сообщил, что Хозяин, а также Маленков, Молотов и Берия находятся в наркомате обороны. Потом мне рассказывал Ватутин, что их появление... было отречено с большим недоумением. Работники наркомана, увидев Сталина, останавливались в настороженном оцепенении, не в силах постигнуть — наяву ли они видят Вождя...

Войдя в кабинет Тимошенко, Сталин тут же сообщил, что они прибыли для ознакомления на месте с поступающими сообщениями с фронтов и выработки дополнительных мер...

Сталин молча стоял у оперативной карты, и было видно, что он сдерживает гнев и бешенство. По знаку Тимошенко в кабинете остались Жуков и Ватутин.

—    Ну что там под Минском? Положение не стабилизировалось?

—   Я еще не готов докладывать.

—   Вы обязаны постоянно видеть все как на ладони и Держать нас в курсе событий, сейчас вы просто боитесь сообщать нам правду.

Жуков, еще будучи до приезда Сталина во взвинченном состоянии, вспылил:

—   Товарищ Сталин, разрешите нам продолжать работу.

—   Может, мы вам мешаем? — вклинился Берия.

—   Вы знаете, — раздраженно произнес Жуков, — обстановка на фронтах критическая, командующие ждут от наркомата указаний, и потому лучше, если мы сделаем это сами — Наркомат и Генштаб».

Дальше последовала открытая перепалка.

Берия «запальчиво»:

—   Указания можем дать и мы.

Жуков:

—   Если сумеете — дайте.

—   Если партия поручит — дадим, — сказал Берия.

—   Это если поручит, — не меняя резкости тона, ответил Жуков, — а пока дело поручено нам.

Наступила пауза. Жуков подошел к Сталину:

—   Извините меня за резкость, товарищ Сталин, мы, безусловно, разберемся, приедем в Кремль и доложим обстановку.

Сталин посмотрел на Тимошенко.

—   Товарищ Сталин, мы обязаны сейчас в первую очередь думать, как помочь фронтам, а потом уже вас информировать, — сказал Тимошенко.

—    Вы делаете грубую ошибку, отделяя себя от нас... О помощи фронтам надо думать вместе, — ответил Сталин. Затем обвел удручающим взглядом членов Политбюро и сказал:

—   Действительно, пускай они сами сначала разберутся, поедемте, товарищи.

И затем вышел из кабинета.

Выходя из наркомата обороны, он в сердцах бросил: «Ленин создал наше государство, а мы его просрали»...

...Во второй половине дня 27 июня я зашел к Поскребышеву. Позвонил правительственный телефон, Поскребышев ответил:

—   Товарища Сталина нет, и не знаю, когда он будет.

—   Позвонить что ли на дачу? — спросил вошедший заместитель наркома обороны Лев Мехлис.

—   Позвоните, — сказал Поскребышев.

Мехлис привычно набрал по вертушке номер Ближней дачи и ждал полминуты. Но никто не ответил.

—   Непонятно, — сказал Поскребышев. — Может быть, выехал сюда, но тогда мне позвонили бы из охраны.

Подождали еще несколько минут. Поняв, что ждать не стоит, пошли к Молотову. В это время позвонил телефон, и Молотов кому-то ответил, что не знает, будет ли Сталин в Кремле...

На следующий день я пришел в приемную Сталина. Но Сталин не приехал. У всех было недоумение — что случилось?

На другой день я опять отправился в приемную подписывать бумаги. И Поскребышев мне сказал сразу и определенно:

—   Товарища Сталина нет и едва ли будет.

—   Может быть, он выехал на фронт?

—    Ну что же ты меня терзаешь! Сказал: нет и не будет...

...Вечером я вновь зашел с бумагами к Поскребышеву — и вновь. Сталин не появился. У меня скопилось много бумаг, и поскольку первым заместителем был Вознесенский, я попросил его подписать. Вознесенский позвонил Молотову, потом долго слушал его и, положив трубку, сказал:

—    Молотов просил обождать один день и просит членов Политбюро собраться у него через два часа. Так что пусть эти документы побудут у вас...

Вознесенский поднял трубку вертушки, ждал минуту и сказал:

—   Никто на даче не отвечает. Непонятно, видно, что- то случилось с ним в такой тяжелый момент».

И опять поздно вечером Чадаев идет в приемную Сталина.

«— Хозяина нет и сегодня не будет, — сказал Поскребышев.

—   И вчера его не было?..

—   Да, и вчера его не было, — с некоторой иронией произнес Поскребышев...

Я предположил, что Сталин заболел, но спросить не решился.

И вот он не приехал... Ближайшее окружение было встревожено, если не сказать больше. Мы все тогда знали: проходило немного времени, чтобы тот или иной работник не был к нему приглашен. А теперь телефоны молчат, известно только одно: он на Ближней даче, но никто не решается поехать к нему. В эти дни его уединения у Молотова собрались члены Политбюро и стали решать, как быть? По сообщению обслуживающего персонала дачи, Сталин был жив, здоров. Но отключился от всех, никого не принимает, не подходит к телефонным аппаратам. Члены Политбюро единодушно решили: ехать всем»[11].

А теперь посмотрим, как интерпретировал Э. Радзинский этот эпизод с отсутствием И.В. Сталина в Кремле в течение трех суток, о которых пишет Я. Чадаев.

«Итак, что же произошло на самом деле? — вопрошает псевдоисследователь и отвечает на свой вопрос следующим образом: — Как мы уже говорили, любимым героем Сталина был Иван Грозный. В его личной библиотеке хранилась книга — «А.Н. Толстой. «Иван Грозный», пьеса. Москва, 1942 год».

В самый грозный год войны была напечатана эта пьеса, и в разгар поражений он ее читал. Читал внимательно — размашистым подчерком правил стиль автора, вычеркивал причитания типа «ах-ах» из речи царя. Ему хочется, чтоб любимый им грозный царь говорил, как он, так же сухо, немногословно. Особенно интересна обложка книги, видимо в задумчивости исписанная Хозяином. Много раз на ней написано слово «учитель». И еще — «выдержим».

Выдержим — вот о чем он тогда думал. Но и слово «учитель», которое он начертал на пьесе о страшном царе, не забудем...

Нет, этот железный человек не повел себя как нервная барышня. Тогда, в наркомате обороны, поняв новые настроения, он сделал выводы: со дня на день падет Минск, немецкая лавина покатится к Москве, и его жалкие холопы от страха смогут взбунтоваться. И он повел себя как царь Иван — учитель. Любимый прием Грозного — притвориться умирающим, следить, как поведут себя его злосчастные бояре, а потом восстать с одра болезни и жестоко карать, чтобы другим неповадно было. Практиковал Иван, как известно, и исчезновения из столицы, чтобы бояре поняли, как беспомощны они без царя.

И он действует, подобно учителю. Конечно, Поскребышев — его «око государево» — и глава НКВД Берия все знают и слушают, что говорят соратники без него.

Но опытный царедворец Молотов сразу понял игру — и страшится подписывать важные бумаги. Не подписывать — доказательство лояльности. Хозяин хорошо их подобрал: без него соратники — «слепые котята», как он назовет их впоследствии. Оставив «бояр» одних, он дал им почувствовать их ничтожность, понять: без него военные их сметут.

Молотов спешит устроить поход членов Политбюро на дачу. Там великий актер разыгрывает знакомый спектакль — «Игра в отставку»[12].

До такого абсурда мог додуматься еще всего лишь один исследователь, но выдвигает он свою версию осторожно, с большими сомнениями, не в пример Э. Радзинскому. Это американский историк русского происхождения И. Куртуков, который считает, что в какой-то момент 29—30 июня 1941 года Сталин фактически отрекся от власти и нужно лишь установить, сделал ли он это под влиянием депрессии, сгоряча, или обдуманно, чтобы испытать своих соратников, заставить их просить его о возвращении во власть, наподобие того, как Иван Грозный заставлял своих бояр идти к нему на поклон.

«Трудно сказать, было ли это искренним, импульсивным поступком или тонким ходом, рассчитанным как раз на то, что Политбюро соберется и попросит его обратно во власть, но факт явно имел место быть»[13].

Разговор, якобы состоявшийся у Сталина с прибывшей делегацией, Я. Чадаев приводит со слов Булганина (который сам при этом не присутствовал. — Aft.):

«Всех нас поразил тогда вид Сталина. Он выглядел исхудавшим, осунувшимся... землистое лицо, покрытое оспинками... он был хмур. Он сказал: «Да, нет великого Ленина... Посмотрел бы он на нас, кому судьбу страны доверил. От советских людей идет поток писем, в которых справедливо упрекают нас: неужели нельзя остановить врага, дать отпор. Наверное, среди вас есть и такие, которые не прочь переложить вину, разумеется, на меня». (Представляю взгляд его желтых глаз и как соратники заспешили с ответом. — Ремарка Э. Радзинского).

Молотов: «Спасибо за откровенность, но заявляю: если бы кто-то попытался направить меня против тебя, я послал бы этого дурака к чертовой матери... Мы просим тебя вернуться к делам, со своей стороны мы будем активно помогать»

Сталин: «Но все-таки подумайте: могу ли я дальше оправдывать надежды, довести страну до победного конца. Может, есть более достойные кандидатуры?»

Ворошилов: «Думаю, единодушно выражу мнение: достойнее никого нет».

И сразу раздались дружные голоса: «Правильно!»[14]

И, наконец, резюме Э. Радзинского: «Они усердно умоляют. Знают: кто не будет усерден — обречен. Игра закончена: теперь, когда в очередной раз они сами умолили его быть Вождем, он как бы вновь облечен ими властью.

По Журналу регистрации посетителей проверяю написанное Чадаевым... Он ошибся всего на один день. 28 июня Сталин еще принимал посетителей. Но 29 и 30 июня записей в Журнале нет.

В это время Сталин действительно отсутствовал в Кремле и вернулся вновь только 1 июля»[15].

Эврика! Вот оно открытие века! Э. Радзинский позицирует себя разоблачителем стойкой легенды, что Сталин, потрясенный гитлеровским нападением, растерялся, впал в прострацию, а затем, оставив в недоумении своих соратников в Кремле, уединился на Ближней даче, не предпринимая абсолютно никаких действий. Нет, это не так, уверяет сей мудрец:

«Я знал его биографию (уроки, полученные в Гражданской войне, когда большевики, потерявшие три четверти территории, смогли победить), и все это показалось мне очень странным.

Но прочтя чадаевские воспоминания, я смог понять поведение Сталина»[16].

Бедный Я. Чадаев! Знал бы он, какую недобрую шутку сыграют его мемуары по прошествии 50 лет, то вряд бы он взялся за их написание. Однако, если трезво разобраться, то мемуары Я. Чадаева здесь ни при чем. Важно, кто и с какой целью будет интерпретировать изложенные в них факты. Мало того, повторяясь, отметим, что следовало бы как можно скорее издать эти мемуары, ввести их в научный оборот, чтобы ими воспользовались не только злобные антисталинисты, но и заинтересованные в поисках истины добросовестные исследователи.

Даже из тех фрагментов мемуаров Я. Чадаева, приведенных Э. Радзинским, отнюдь не следует «открытие», якобы сделанное Э. Радзинским. Он сам ведь утверждает, что у него под рукой были не только воспоминания Я. Чадаева, но и материалы из Журнала регистрации посетителей кремлевского кабинета Сталина.

Так открой эти материалы и положи рядом с рукописью Я. Чадаева, и уже с первой строки приведенных фрагментов рукописи поймешь, что многое напутал автор рукописи. Начнем с первой же фразы: «Утром 27 июня члены Политбюро, как обычно, собрались у Сталина. После окончания заседания... я вышел из кабинета и увидел в окно, как Сталин, Молотов и Берия садились в машину...» Из дальнейшего повествования следует, что троица направилась в Наркомат обороны, причем по пути к ним где-то присоединился Маленков.

Открываем Журнал и убеждаемся, что утреннего заседания членов Политбюро в кабинете Сталина не было. Весьма длительное пребывание Сталина в Кремле было во второй половине дня с 16 часов 30 минут до 2 часов 40 минут ночи или уже утра 28 июня. Возможно, Я. Чадаев ошибся на сутки (как утверждает Э. Радзинский), и все, о чем он пишет в приведенном отрывке, происходило 28 июня? Ан нет! И 28 июня утреннего приема у Сталина не было. Снова был только вечерний с 19 часов 35 минут до 1 часа 50 минут ночи (уже 29 июня). В оба эти приема Сталин интенсивно работал, приняв 27 июня 30 человек и 21 человека 28 июня.

Да! Поднапутал здесь сильно уважаемый управделами Совнаркома. Остаются следующие два дня (29 и 30 июня), в течение которых Сталин, действительно отсутствовал в Кремле, и кремлевская челядь действительно могла судачить на тему: «Что с Хозяином?». Это, кстати, следует и из записок Я. Чадаева: тут и ухмыляющийся Поскребышев, и всезнающая охрана Сталина. Действительно, Сталин в Кремле не был двое суток, о чем красноречиво свидетельствует Журнал регистрации посетителей. Но это еще не повод для того, чтобы усомниться в дееспособности Сталина, тем более приписывать ему коварные замыслы по усмирению вышедших из повиновения бояр путем имитации своего ухода. Все, о чем так красочно расписал мемуарист, — события, происходившие в Наркомате обороны, — происходило как раз не 27, а 29  июня, чему есть убедительные доказательства. Так это же тоже работа Сталина!

Почему нужно считать, что если Сталин в Кремле, то он работает, а если его в кабинете нет, то он сидит небритый на Ближней даче и тщательно вычеркивает некоторые непонравившиеся ему строки в своей настольной книге «Иван Грозный», то есть в пьесе А.Н. Толстого, вышедшей в разгар тяжелейших поражений Красной Армии в... 1942 году?!

По Радзинскому получается именно так. Увидел пробел в Журнале регистрации посетителей — значит бастует Хозяин, чистит себя под Ивана Грозного! А нет бы проанализировать график работы Сталина, возможно и сложившийся стихийно, благо к тому времени, когда писатель корпел над своим убойным произведением, источников для такого анализа было пруд пруди.

Однако они (источники) ему были без надобности, ему нужно было щель найти, куда пятак свой сунуть, найти в этой злополучной декаде черных для страны дней хотя бы два, может даже один день, когда Хозяин крепко испытывал свою челядь. По принципу известной поговорки: «Не съем, так хоть понадкусываю» (это к вопросу о возможности съесть за один присест ведро яблок).

Так что же, выходит, что доверять воспоминаниям Я. Чадаева нельзя вообще? Отчего же, как мы покажем несколько позднее, он описал ситуацию с трехдневным отсутствием вождя в кремлевском кабинете весьма добросовестно, но только со своей точки зрения. Однако, поскольку он описывал не только то, что наблюдал своими глазами, но и слышал в коридорах власти своими ушами, то немудрено, что в мемуары вкрались досадные неточности, которыми так ловко воспользовался, словно цирковой жонглер, Э. Радзинский.

Но что в этих отрывках ценно, так это рефреном звучащая озабоченность автора состоянием здоровья вождя, который в течение всего описываемого периода, начиная с 22 июня и по 30 июня, выглядел больным человеком. «Всех нас поразил тогда вид Сталина. Он выглядел исхудавшим, осунувшимся... землистое лицо, покрытое оспинками... он был хмур», — так описывает Я. Чадаев состояние И.В. Сталина со слов Булганина, когда члены Политбюро прибыли к нему на Ближнюю дачу 30 июня.

А теперь вернемся к докладу Н.С. Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС, в котором он заявил:

«Было бы неправильным не сказать о том, что после первых тяжелых неудач и поражений на фронтах Сталин считал, что наступил конец. В одной из бесед в эти дни он заявил:

—   То, что создал Ленин, все это мы безвозвратно растеряли.

После этого он долгое время фактически не руководил военными операциями и вообще не приступал к делам и вернулся к руководству только тогда, когда к нему пришли некоторые члены Политбюро и сказали, что нужно безотлагательно принимать такие-to меры для того, чтобы поправить положение дел на фронте.

Таким образом, грозная опасность, которая нависла над нашей Родиной в первый период войны, явилась во многом результатом порочных методов руководства страной и партией со стороны самого Сталина.

Но дело не только в самом моменте начала войны, который серьезно дезорганизовал нашу армию и причинил нам тяжкий урон. Уже после начала войны та нервозность и истеричность, которые проявлял Сталин при своем вмешательстве в ход военных операций, наносили нашей армии серьезный ущерб»( Н.С Хрущев. Доклад на закрытом заседании XX съезда КПСС 24—25 февраля 1956 года «О культе личности и его последствиях». «Известия ЦК КПСС», 1989, № 3).

В своих мемуарах Хрущев неоднократно обращался к этой теме, «творчески» развивая ее, ссылаясь при этом на свидетельства тех людей, которые непосредственно работали со Сталиным, поскольку сам Хрущев находился в то время на Украине. Так, ссылаясь на воспоминания Л.П. Берии, которыми тот якобы поделился с Хрущевым, он пишет:

«Берия рассказал следующее: когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Не знаю, все или только определенная группа, которая чаще всего собиралась у Сталина. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: «Началась война, она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его просрали». Буквально так и выразился.

«Я, — говорит, — отказываюсь от руководства», — и ушел. Ушел, сел в машину и уехал на ближнюю дачу»[17].

Эта версия была подхвачена некоторыми историками на Западе, о чем, в частности, Р.А. Медведев пишет:

«Историю о том, что Сталин в первые дни войны впал в глубокую депрессию и отказался от руководства страной «на долгое время», впервые рассказал Н.С. Хрущев в феврале 1956 года в своем секретном докладе «О культе личности» на XX съезде КПСС. Этот рассказ Хрущев повторил и в своих «Воспоминаниях», которые его сын Сергей записывал в конце 60-х годов на магнитофонную ленту. Сам Хрущев в начале войны находился в Киеве, он ничего не знал о том, что происходило в Кремле, и ссылался в данном случае на рассказ Берия.

Хрущев заявлял, что Сталин не управлял страной в течение недели. После XX съезда КПСС многие из серьезных историков повторяли версию Хрущева, она повторялась почти во всех биографиях Сталина, в том числе и в вышедших на Западе.

В хорошо иллюстрированной биографии Сталина, изданной в США и Англии в 1990 году и послужившей основой для телевизионного сериала, Джонатан Люис и Филип Вайтхед, уже без ссылки на Хрущева и Берия, писали о дне 22 июня 1941 года: «Сталин был в прострации. В течение недели он редко выходил из своей виллы в Кунцево. Его имя исчезло из газет. В течение 10 дней Советский Союз не имел лидера. Только 1 июля Сталин пришел в себя» (Дж. Люис, Филип Вайтхед. «Сталин». Нью-Йорк, 1990. С. 805)»[18].

Итак, срок «недееспособности» Сталина от 2 дней, по Э. Радзинскому, и 3 дней, по Жухраю, «перерос» уже в неделю, а затем уже и в 10-дневный срок, то есть вплоть до 3 июля, когда он выступил по радио с обращением к народу.

Эта гнусная сплетня получила широкое хождение как среди историков Второй мировой войны, так и среди пишущих на военную тему писателей и журналистов.

Так, известный писатель Валентин Пикуль воспроизвел ее в неоконченной эпопее «Сталинград», приложил свою руку в ее распространении известный историк генерал Д. Волкогонов, который сделал вывод о том, что Сталин «ощутил растерянность и неуверенность» с первых же минут войны и что «Сталин с трудом постигал смысл слов Жукова», когда тот сообщал ему о начале военных действий.

Д. Волкогонов также утверждает, что «с 28 по 30 июня Сталин был так подавлен и потрясен, что не смог проявить себя как серьезный руководитель». То, что это не так, выше показано, а именно, он непрерывно совещался с 16 часов 30 минут 27 июня до 2 часов 35 минут 28 июня, а затем с 19 часов 35 минут 28 июня до 0 часов 50 минут 29 июня.

29   июня Сталин был занят подготовкой ряда важнейших документов, в том числе «Директивы Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей». Проект этой директивы был подготовлен А.С. Щербаковым, В.М. Молотовым и А.И. Микояном. Но после сталинской редакции Директива стала более жесткой и требовательной: «Вероломное нападение фашистской Германии на Советский Союз продолжается. Целью этого нападения является уничтожение советского строя, захват советских земель, порабощение народов Советского Союза, ограбление нашей страны, захват нашего хлеба, нефти, восстановление власти помещиков и капиталистов». В конце Директивы говорилось: «В навязанной нам войне с фашистской Германией решается вопрос о жизни и смерти советского государства, о том — быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение».

Версия о недееспособности Сталина в течение первой недели (в течение 10 дней) после начала войны получила широкое распространение и практически превратилась в убеждение 3 поколений большинства советских людей (россиян). Еще бы этот, ставший уже «историческим», факт сообщил глава партии и Советского правительства (Председателем Совета Министров СССР Н.С. Хрущев станет через 2 года после доклада на XX съезде КПСС)! И ведь сам В. Пикуль, всенародно любимый писатель, так подробно расписал «маразм Сталина» в своем «Сталинграде». А генералу Д. Волкогонову поверили большинство военных.

Наконец, этот бред попал в учебные пособия по новейшей истории, и его на полном серьезе изучают уже внуки и даже правнуки тех, кто принес народам СССР и многих стран Европы освобождение от коричневой чумы под руководством И.В. Сталина.

Так, авторы учебного пособия «Курс советской истории, 1941—1991», вышедшего в 1999 году, А.К. Соколов и B.C. Тяжельников следующим образом преподносят школьникам и их учителям миф о кризисе руководства в СССР в начале Великой Отечественной войны:

«Известие о начале войны повергло в шок руководство в Кремле. Сталин, получавший отовсюду сведения о готовящемся нападении, рассматривал их как провокационные, преследующие цель втянуть СССР в военный конфликт. Не исключал он и вооруженных провокаций на границе. Ему лучше всех было известно, в какой степени страна не готова к «большой войне». Отсюда — желание всячески оттянуть ее и нежелание признать, что она все- таки разразилась. Сталинская реакция на нападение германских войск была неадекватной. Он все еще рассчитывал ограничить его рамками военной провокации. Между тем с каждым часом яснее вырисовывались огромные масштабы вторжения. Сталин впал в прострацию и удалился на подмосковную дачу. Объявить о начале войны было поручено зампредсовнаркома В.М. Молотову, который в 12 часов дня 22 июня выступил по радио с сообщением о вероломном нападении на СССР фашистской Германии. Тезис о «вероломном нападении» явно исходил от вождя. Им как бы подчеркивалось, что Советский Союз не давал повода для войны. Да и как было объявить народу, почему недавний друг и союзник нарушил все существующие соглашения и договоренности!

Тем не менее стало очевидно, что нужно предпринимать какие-то действия для отражения агрессии. Была объявлена мобилизация военнообязанных 1905—1918 гг. рождения (1919—1922 гг. уже находились в армии). Это позволило поставить дополнительно под ружье 5,3 млн. человек, которые немедленно отправлялись на фронт, зачастую сразу в самое пекло сражений. Был создан Совет по эвакуации для вывоза населения из охваченных боевыми действиями районов. 23 июня была образована Ставка Главного Командования во главе с народным комиссаром обороны маршалом С.К. Тимошенко. Сталин фактически уклонился от того, чтобы возглавить стратегическое руководство войсками. Окружение вождя повело себя более решительно. Оно выступило с инициативой создания чрезвычайного органа управления страной с неограниченными полномочиями, возглавить который было предложено Сталину. После некоторых колебаний последний вынужден был согласиться. Стало ясно, что уйти от ответственности нельзя и надо идти до конца вместе со страной и народом. 30 июня был образован Государственный Комитет Обороны (ГКО)».

Итак, миф о неадекватном поведении Сталина в первые дни войны имеет стойкую тенденцию к консервации в сознании людей в качестве непререкаемой истины, и есть все основания опасаться, что при существующих ныне подходах добросовестных исследователей к изучению его природы и их попытках опровержения этого мифа ситуация вряд ли изменится. Не стоит обольщаться оптимистическому выводу О. Рубецкого: «В последнее время, благодаря стараниям некоторых исследователей, занимавшихся этим вопросом, а также публикации Журналов записи посещений кабинета И.В. Сталина миф о том, что Сталин в первый-второй день войны «впал в прострацию и удалился на подмосковную дачу», где пребывал до начала июля, был уничтожен»[19].

Хотя действительно, согласно материалам, удачно подобранным автором в этой статье, и его собственным аргументам, уже просто неприлично говорить о том, что Сталин самоустранился от дел с 23 июня по 2 июля, то есть на целых десять дней.

Однако аргументированно не опровергнутыми являются утверждение Жухрая, что Сталин отсутствовал в Кремле 23—25 июня по состоянию здоровья, и Я. Чадаева, что Сталин отсутствовал в своем кремлевском кабинете 3 дня в конце первой недели войны (28—30 июня).

И, наконец, практически остался без ответа сакраментальный вопрос — по какой такой веской причине Сталин отказался (или не смог) от выступления по радио с обращением к народу в первый день войны? Всякие попытки ответа на этот вопрос выглядят неубедительно, в том числе и у самого О. Рубецкого:

«Почему Сталин не выступил в первый день в 12 часов дня, предоставив это право Молотову, понятно — было еще не ясно, как развивается конфликт, насколько он широк, полномасштабная ли это война или какой- то ограниченный конфликт. Были предположения, что у немцев могут последовать какие-то заявления, ультиматумы. И самое главное, были основания считать, что советские войска сделают с агрессором то, что им вменялось в обязанность, — нанесут сокрушающий ответный удар, перенесут войну на территорию противника, и не исключено, что через несколько дней немцы запросят перемирия. Ведь именно уверенность в способности советских Вооруженных Сил справиться с внезапным нападением была одним из факторов (наряду с пониманием неполной готовности войск к большой войне и невозможности, по разным причинам, начать войну с Германией в качестве агрессора), давших Сталину основания отказаться от разработки превентивного удара по немцам в 1941 году»[20].

Такими аргументами можно было убеждать кого угодно и сколько угодно, но только не миллион простых людей (народ), которые ни тогда, в полдень 22 июня 1941 года, ни в течение всей войны не могли понять, почему в эти критические для страны часы любимый вождь, почти полубог, не обратился к своему народу для придания ему уверенности в победе над врагом. И после окончания Великой Отечественной войны, и десятилетия спустя все советские люди, которые выжили в этой кромешной мясорубке, вспоминают о том, какие самые сильные чувства охватили их в момент выступления В.М. Молотова. Главное из этих чувств, главный вопрос, который они задавали себе и друг другу, — «Что со Сталиным?». По всеобщему убеждению, только две причины могли стать препятствием для его выступления: смерть или тяжелая болезнь.

Но самое главное, Сталин и сам это прекрасно знал, что для простого народа никаких других аргументов просто не существовало. Следовательно, что?! Мы постараемся ответить на этот вопрос несколько позднее, но сейчас займемся обоснованием системы аргументации для этого ответа. Не ответив на этот вопрос, можно сколько угодно убеждать себя, что данный миф развеян, однако при этом возникают новые мифы, о которых было сказано выше.