.

Протокол допроса 5

 Ягоды Генриха Григорьевича от 13 мая 1937 года

Вопрос. На допросе 26 апреля вы показали, что Волович на­ряду с другими заданиями, которые он выполнял в плане заго­вора, организовал для вас возможность прослушивания прави­тельственных разговоров по телефонам «ВЧ». Когда, как и в ка­ких целях вы прослушивали правительственные разговоры?

Ответ. Раньше чем ответить на этот конкретный вопрос, раз­решите мне остановиться на общем состоянии, в котором я лич­но находился в продолжение многих лет моей заговорщической и предательской деятельности. Я всегда чувствовал к себе подо­зрительное отношение, недоверие, в особенности со стороны Ста­лина. Я знал, что Ворошилов прямо ненавидит меня. Такое же от­ношение было со стороны Молотова и Кагановича. Особенно меня тревожил интерес к работе Наркомата внутренних дел со стороны Николая Ивановича Ежова, который начал проявляться еще во время чистки партии в 1933 году, переросший в конце 1934 года в контроль, настойчивое влезание им в дела НКВД, вопреки препятствиям, которые мы (участники заговора) чини­ли ему; все это не предвещало ничего хорошего. Это я ясно по­нимал, отдавая себе во всем отчет, и все это еще больше усили­вало тревогу за себя, за свою судьбу. Отсюда целый ряд мероприятий страховочного порядка, в том числе и мысль о необходимости под­слушивания правительственных переговоров.

Вопрос. О каком «целом ряде страховочных мероприятий» вы говорите?

Ответ. Это была система окружения, обволакивание людей, близких к правительственным кругам, простая слежка за члена­ми правительства и ПБ и прослушивание их разговоров. Начну хотя бы с того, что Паукеру я дал задание ежедневно мне докла­дывать не только передвижения членов правительства, но и до­носить мне абсолютно все, что станет ему известно из личной жизни членов ПБ: кто к кому ходит, долго ли засиживаются, о чем говорят и т. п. Паукер все это мог выполнить через работ­ников охраны членов правительства.

Вопрос. Значит, вы Паукеру и Воловичу давали прямые зада­ния вести «особое наблюдение и слежку» за членами правитель­ства?

Ответ. Да, это именно так.

Вопрос. Зачем вам это нужно было?

Ответ. Конечно, не из простого любопытства. Мне это нужно было в моих заговорщических целях. Во-первых, человеку (я имею в виду себя), реально готовившему государственный пе­реворот, надо всегда быть в курсе дела личных взаимоотношений членов правительства, которое он намерен свергать, надо знать о них все. Во-вторых, пока дело до свержения правительства еще не дошло, путем повседневной слежки, подслушивания телефон­ных разговоров, подборов всяческих слухов из личной жизни членов правительства, на основе этого можно неплохо лавировать и вовремя реагировать там, где требуется. Так поступал я, исполь­зуя в этих целях аппарат НКВД. Не удовлетворившись этим, я ок­ружил людей, близких членам ПБ и правительства, сетью своих информаторов. В первую очередь это относится к дому Горько­го. Общеизвестна роль М. Горького, его близость к Сталину и другим членам Политбюро, авторитет, которым он пользовался. В доме Горького часто бывали руководители правительства. По­этому на окружение Горького своими людьми я обратил особое внимание.

Началось с моего сближения с П. Крючковым, секретарем Горького, прямым его подкупом деньгами. Крючков выполнял у меня роль агента при Горьком. От него я узнавал, кто бывает у Горького, что говорят именно обо мне с ним члены правитель­ства, о чем вообще они беседуют с Горьким. Через Крючкова же я добивался отстранения от Горького лиц, которые могут влиять отрицательно на его отношение ко мне. Затем я подвел к Горь­кому группу писателей: Авербаха, Киршона и Афиногенова. С ни­ми же бывали Фирин и Погребинский.

Это были мои люди, купленные денежными подачками, свя­занные антипартийными настроениями (Фирин и Погребин­ский — участники заговора), игравшие роль моих трубадуров не только у Горького, но и вообще в среде интеллигенции. Они куль­тивировали обо мне мнение, как о крупном государственном муже, большом человеке и гуманисте. Их близость и влияние на Горького было организовано мною и служило моим личным це­лям.

Вопрос. Вы показываете, что подслушивание правительствен­ных разговоров являлось составной частью всей вашей системы мероприятий «страховочного порядка». Как оно было организо­вано?

Ответ. Аппарат для прослушивания был по моему распоряже­нию куплен в Германии в 1933 году и тогда же был установлен у меня в кабинете инженером Винецким, работником Оперода. Распоряжение о покупке этого аппарата я дал Паукеру и Воло-вичу. Мысль о необходимости подслушивания правительственных разговоров возникла у меня в связи с разворотом моей заговор­щической деятельности внутри НКВД. Меня, естественно, трево­жила мысль, не прорвется ли где-нибудь нить заговора, не ста­нет ли это известно в кругах правительства и ЦК. Особенно мне понадобилось подслушивание в дни после убийства С. М. Киро­ва, когда Ежов находился в Ленинграде. Но так как дежурить у подслушивающего аппарата в ожидании разговоров между Ежо­вым и Сталиным у меня не было никакой физической возмож­ности, я предложил Воловичу организовать подслушивание пере­говоров Ленинград — Москва на станции «ВЧ» в помещении Оперода.

Вопрос. Волович подслушивал разговоры между тов. Ежовым и тов. Сталиным?

Ответ. Да, прослушивал и регулярно мне докладывал.

Вопрос. А после событий, связанных с убийством тов. Киро­ва, продолжалось подслушивание?

Ответ. Только тогда, когда Сталин выезжал в отпуск. Я помню, в частности, что в сентябре 1936 года Волович подслушивал раз­говор между Сталиным, находившимся в Сочи, и Ежовым. Во­лович мне доложил об этом разговоре, сообщил, что Сталин вы­зывает Ежова к себе в Сочи.

Вопрос. Вы поручили Воловичу, немецкому шпиону, подслуши­вание правительственных разговоров не только потому, что эти разговоры интересовали вас, но и потому, что это требовала не­мецкая разведка. Вы признаете это?

Ответ. Я давал задание Воловичу подслушивания правитель­ственных разговоров только по мотивам, о которых я говорил выше. Но несомненно, что Волович передал содержание этих переговоров и в германскую разведку.

Вопрос. По вашему поручению?

Ответ. Нет, по собственной инициативе.

Вопрос. Какие еще задания вы давали Воловичу?

Ответ. В конце 1935 или в начале 1936 года. Волович сообщил мне, что познакомился с Примаковым. Насколько я помню, это произошло через Лилю Брик, которая вместе с Примаковым при­шла к Воловичу домой. Знакомство Воловича с Примаковым за­интересовало меня в плане возможности установления с ним организационной связи и привлечения его к заговору (я уже по­казывал, что искал связи среди военных). Поэтому я поручил Воловичу попробовать сблизиться с Примаковым, прощупать воз­можности его вербовки.

Вопрос. Вы знали, что Примаков является участником троц­кистской организации и одним из руководителей военной груп­пы этой организации?

Ответ. Давая задание Воловичу, я знал только, что Примаков — участник троцкистской организации. О его принадлежности к военной группировке я тогда еще не знал. Но об этом мне док­ладывал вскоре Волович.

Вопрос. Что именно он вам говорил?

Ответ. Волович сообщил мне, что, выполняя мое поручение, он несколько раз встретился с Примаковым. Говорил с ним бо­лее или менее откровенно по общеполитическим вопросам, и в результате всего этого Примаков сообщил о своей связи с груп­пой военных-троцкистов.

Вопрос. Примаков назвал Воловичу участников этой группы?

Ответ. Нет, не называл, вернее, мне об этом Волович ничего не говорил. Но к этому времени, или немного позже, в протоколах следствия по делу троцкистской организации уже появились пер­вые данные о наличии троцкистов в составе Шмидта, Зюка, При­макова и других. Вскоре я вынужден был пойти на аресты, снача­ла, кажется, Шмидта и Зюка, и в дальнейшем и самого Примако­ва. Таким образом, линия связи Примаков — Волович механически была оборвана. Примаков после его ареста долгое время не давал показания, даже после признания Шмидта и Зюка. Так было, во всяком случае, до момента моего ухода из НКВД. Когда мне об этом докладывали, причины запирательства Примакова были для меня совершенно ясны. Примаков знал, что в НКВД «свои люди», и он предполагал, что его как-нибудь выручат.

Вопрос. Примаков не предполагал, а знал, что его выручат. У вас на этот счет была с ним договоренность?

Ответ. Нет, договоренности со мной не было. Я не допускаю, что она была и с Воловичем. Это было слишком рискованно, потому что это было уже летом 1936 года, следствие контроли­ровалось Ежовым, и мы не могли на это пойти.

Вопрос. А Примаков знал о существе заговора в НКВД, о ва­шей роли?

Ответ. Кое-что он, несомненно, знал от Воловича, но в какой мере и что именно, я сказать не могу.

Вопрос. Как видно из ваших показаний, Волович выполнял наиболее существенные ваши предательские задания.

Ответ. Это будет не совсем верно.

Вопрос. Как не совсем верно? О том, что Волович германский шпион, вы знали?

Ответ: Знал.

Вопрос. Участником вашего заговора против Советской влас­ти Волович являлся?

Ответ. Да.

Вопрос. Связь с ранее завербованным Гаем германская развед­ка установила через Воловича?

Ответ. Да, через Воловича.

Вопрос. Волович вам об этом докладывал?

Ответ. Докладывал.

Вопрос. Организацию системы прослушивания правительствен­ных разговоров вы поручили Воловичу?

Ответ. Воловичу и Паукеру.

Вопрос. Но подслушивать переговоры между тов. Сталиным и тов. Ежовым вы поручили Воловичу?

Ответ. Да, Воловичу.

Вопрос. Подготовку покушения на Лаваля вы организовали совместно с Воловичем?

Ответ. Да, с Паукером и Воловичем.

Вопрос. Установление связи с военно-троцкистской организа­цией, с Примаковым, вы поручили тоже Воловичу?

Ответ. Да, тоже Воловичу.

Вопрос. И наконец, организацию террористического акта над секретарем Центрального Комитета ВКП(б) и народным комис­саром внутренних дел Союза товарищем Ежовым вы поручили тому же Воловичу?

Ответ. Да, Воловичу.

Вопрос. Чем же объяснить, что именно Воловичу вы поруча­ли такие серьезные задания?

Ответ. Потому, что Волович имел группу связанных с ним ра­ботников НКВД, и некоторые мои задания мог выполнять через них.

Вопрос. Какую группу работников НКВД имел Волович? Ка­кого характера связи у него были с ними?

Ответ. Волович являлся не просто германским разведчиком, он был резидентом германской разведки.

Вопрос. Откуда вы это знаете?

Ответ. Об этом мне сказал сам Волович.

Вопрос. Когда? Где?

Ответ. В 1934 году, когда Волович сообщил мне, что он дол­жен по поручению германской разведки установить связь с Гаем, я спросил его, почему именно ему поручено это дело. Волович ответил мне, что он выполняет функции резидента германской разведки по НКВД.

Вопрос. А вы знаете, кто входит в резидентуру Воловича?

Ответ. По линии германской разведки с Воловичем были свя­заны Гай, Лурье и Винецкий.

Вопрос. Еще кто?

Ответ. Больше не знаю. Может, были и другие, но о них мне ничего неизвестно.

Вопрос. А откуда вы знаете об этих, которых вы назвали?

Ответ. О том, что Гай германский разведчик и связан по ли­нии разведки с Воловичем, я уже говорил. О том, что Лурье гер­манский разведчик, я узнал следующим путем. В продолжение ряда лет Лурье по моим заданиям выезжал в Германию продавать бриллианты. Сама по себе операция продажи бриллиантов явля­лась законной и легальной, но использовал я эту операцию в преступных целях, присваивая часть вырученных сумм в свой нелегальный фонд. Так вот, в целях наибольшей маскировки этих преступных махинаций с продажей бриллиантов Лурье установил связь с группой дельцов, среди которых были и немецкие шпио­ны (Френкель, Ульрих и др.). О том, что они шпионы, мне было известно из материалов ОГПУ—НКВД. Связь с этими шпиона­ми Лурье шла значительно дальше продажи им бриллиантов, и я лично подозревал, что он завербован немецкой разведкой. Это мнение укрепилось у меня после следующего обстоятельства. В одну из своих поездок в Берлин Лурье был арестован полици­ей и очень скоро был освобожден, как он говорил, за взятку. Мне это казалось маловероятным, и я укрепился в своем мнении, что Лурье работает на немцев. Но я его не трогал. Он был мне ну­жен для продажи бриллиантов и для выполнения других преступ­ных моих поручений.

Вопрос. Но откуда вы знаете, что Лурье связался по разведке с Воловичем?

Ответ. Дело было так. В 1932 или 1933 году Лурье попал в разработку Особого отдела, как подозрительный по своим шпи­онским связям. Мне об этом докладывал, кажется, Прокофьев (а может быть, Гай). Я вызвал к себе Лурье и прямо поставил ему вопрос, в чем дело, каков действительный характер его связей с этими шпионами. Лурье рассказал мне, что во время его ареста в Берлине он был завербован германской разведкой и сейчас ра­ботает на них. Я его выругал за то, что до сих пор он мне об этом не говорил. Лурье, он был уверен в моей осведомленности по материалам И НО или Особого отдела. Примерно в 1934 или в 1935 году Лурье сообщил мне, что он, по указаниям германской разведки, связался с Воловичем и работает по его указаниям.

Вопрос. Вы показываете, что Лурье выполнял ваши преступ­ные задания. Какие именно?

Ответ. Основное, что он для меня делал и о чем я уже гово­рил, это операции с продажей бриллиантов. Кроме того, через Лурье я посылал за границу валюту жене П. П. Крючкова, кото­рую в общежитии зовут Цеце.

Вопрос. Какую валюту? Для чего?

Ответ. В 1932 году жена Крючкова проживала в Берлине. Од­нажды ко мне обратился Крючков с просьбой послать ей туда валюту, для ее личных надобностей. Воспользовавшись очередной поездкой в Берлин Лурье, я направил через него жене Крючкова 2—3 тысячи долларов. Деньги эти я взял из нелегального фонда, который хранился у Буланова.

Вопрос. Почему вы посылали валюту жене Крючкова?

Ответ. Я уже говорил, что я имел фонд валюты, который я использовал для «покупки» нужных мне людей. Одним из таких людей был Крючков. Он был близок к Горькому и являлся моим личным информатором. Поэтому Крючкову я никогда не отказы­вал в деньгах. Жене его я посылал деньги еще раз, вскоре после первого случая. Опять по просьбе Крючкова. На этот раз я спе­циально для этого командировал в Берлин того же Лурье с паке­том валюты.

Вопрос. Сколько вы посылали ей во второй раз?

Ответ Сейчас не могу точно сказать, возможно, дополнитель­но покажу.

Вопрос. А откуда вы знаете, что Винецкий являлся немецким разведчиком?

Ответ. Об этом мне докладывал Паукер и, кажется, Волович.

Вопрос. Когда это было и где это было?

Ответ. Это было в 1932 году, я обратился к Воловичу с пред­ложением подыскать мне человека, который мог бы сопроводить мою жену в Германию, куда она ехала лечиться. Волович мне порекомендовал Винецкого, и на мой вопрос, почему именно Винецкого, он ответил, что Винецкий может гарантировать бла­гополучный проезд и пребывание там моей жены не только по­тому, что он имеет широкие связи в Германии, но и потому, что он связан с германской разведкой, которая ему многим обязана, и поэтому это наиболее подходящая кандидатура.

Вопрос. Винецкий сопровождал вашу жену в Германию? Ответ. Да, я с кандидатурой Винецкого согласился, и он со­провождал мою жену в Германию.

Вопрос. А какие поручения в плане вашей преступной деятель­ности выполнял Винецкий?

Ответ. Раньше, чем ответить на этот вопрос, разрешите мне вернуться к истории моих взаимоотношений с Рыковым. Вопрос. Какое это имеет отношение к Винецкому? Ответ. Это будет видно из дальнейшего моего изложения. В 1927 или 1928 году Рыков выезжал лечиться за границу, был он долгое время в Берлине. По приезде из Берлина, в один из раз­говоров со мною уже в 1928 году Рыков рассказал мне следую­щее. В Берлине он часто встречался с давнишним его другом (ка­жется, родственником) членом Заграничной делегации меньше­виков-эмигрантов Николаевским. С этим Николаевским, как Рыков мне говорил, он всегда беседовал по общеполитическим вопросам и по вопросам положения в Советском Союзе. Рыков мне говорил, что меньшевики за границей понимают положение Советского Союза и расценивают дальнейшие перспективы зна­чительно правильнее и объективнее, чем это делает Сталин. Меньшевики целиком поддерживают точку зрения правых, и идея рыковской двухлетки, которую он защищал на одном из плену­мов ЦК, продиктована ему меньшевиками, в частности Николаев­ским, за границей.

Вопрос. Через кого осуществлялись связи Рыкова с ЦК мень­шевиков за границей?

Ответ. Пока Рыков являлся председателем Совнаркома, я не знаю, как он осуществлял связь, но с переходом его в Наркомсвязь, связь эта осуществлялась через Винецкого.

Вопрос. Откуда вам это известно?

Ответ. Мне об этом говорил Винецкий.

Вопрос. Что он вам говорил?

Ответ. В одну из своих командировок за границу, по-моему, в 1931 году, Винецкий вошел ко мне в кабинет и сказал, что он по поручению Рыкова должен взять с собою для передачи за грани­цей по адресу, указанному Рыковым, пакет с материалами. Я спро­сил Винецкого, почему он об этом говорит мне. Винецкий объяс­нил, что он высказал Рыкову сомнение в возможности нелегаль­ного перевоза этого пакета за границу. Рыков ему ответил, что опасаться не следует, так как Ягода в курсе и препятствий к про­возу чинить никто не будет. Так как я знал, что Рыков связан с Центральным Комитетом меньшевиков за границей, то я разре­шил Винецкому взять с собою этот пакет и впредь выполнять все указания Рыкова, касающиеся его связи с заграницей.

Вопрос. Совершенно непонятно, какое имеет отношение Ви-нецкий, сотрудник Оперода, к Рыкову.

Ответ. Винецкий работал в Опероде по совместительству, ос­новным же местом его работы был Наркомсвязь, где он занимал должность инспектора связи при наркоме, т. е. при Рыкове. Ры­ков же, в свою очередь, знал, что Винецкий работает в НКВД и часто ездит за границу.

Вопрос. Что вам известно о связи Рыкова с ЦК меньшевиков в Берлине в дальнейшем?

Ответ. Об этом мне известно по материалам НКВД. В 1933 и 1934 годах по агентурным материалам в СПО, сначала в Ленин­граде, затем в Москве появились данные о связи Николаевского с Рыковым. Сведения эти были довольно конкретны, указыва­лось, в частности, что связь осуществляется через какого-то ин­женера Наркомсвязи. Материалы эти докладывал мне Молчанов, и я тогда опасался возможности провала этой линии. Молчанову я говорил, что об этом знаю, что материалы эти соответствуют действительности, что Рыков действительно поддерживает связь с ЦК меньшевиков и что нужно принять меры к тому, чтобы ходу этим материалам не давать. Молчанов, как он мне потом сказал, передал эти материалы Григорьеву, и ходу они не получили. В 1936 году, после первого процесса, ко мне зашел Прокофьев и показал мне заявление какого-то агента СПО, в котором тот со­общает, что в продолжение нескольких лет он давал материалы о связи Рыкова с меньшевиками, но что по его материалам ника­ких мер не приняли, и поэтому он счел необходимым написать об этом тогда зам. наркома Прокофьеву в появившихся в газетах сообщениях о причастности Рыкова к деятельности зиновьевско-троцкистского центра. Прокофьеву, как и Молчанову, я говорил, что этому делу ходу давать не надо.

Вопрос. Вы скрываете от следствия не только характер связи центра правых с ЦК меньшевиков, но и личное свое участие в этой связи?

Ответ. Я лично никакого участия в связи центра правых с ЦК меньшевиков не принимал. Был случай, когда Винецкий обратил­ся ко мне от имени Рыкова с просьбой наладить ему дополни­тельную линию связи с Берлином, так как он, Винецкий, не мо­жет обеспечить постоянной регулярной связи Рыкова с Никола­евским. Воспользовавшись поездкой в Берлин моего тестя, Леонида Николаевича Авербаха, работавшего тогда в «Интурис­те», я рекомендовал Винецкому связать его там с кем-либо из представителей ЦК меньшевиков с тем, чтобы через него осуще­ствлять связь Рыкова с Николаевским.

Вопрос. И это было осуществлено?

Ответ. Да. Авербах, которого я об этом предупредил, сообщил мне, что Винецкий в Германии связал его с каким-то немцем, с которым он условился, что он будет приезжать в Союз под ви­дом туриста и будет получать от него пакеты.

Вопрос. Какого рода пакеты?

Ответ. Содержание этих пакетов не знаю, мне их приносил Винецкий от Рыкова, а я их передавал Авербаху тогда, когда он меня предупреждал о приезде связиста меньшевиков из Берлина. Вопрос. Много пакетов вы передали Авербаху?

Ответ. Это было не более двух-трех раз в 1933 году и, кажет­ся, один раз в 1934 году.

Вопрос. Вашими показаниями устанавливается, что центр орга­низации правых (в лице Рыкова) в продолжение ряда лет поддер­живал нелегально связь с заграничным ЦК меньшевиков (в лице Николаевского). Связь эта осуществлялась через НКВД.

Ответ. Да, это правильно.

Вопрос. Значит, между меньшевиками и правыми существовал контакт о совместной борьбе против Советской власти. На какой основе было достигнуто это соглашение?

Ответ. Об этом я ничего не могу показать. Верно, что мень­шевики за границей и правые в Союзе установили контакт для борьбы против Советской власти. По материалам НКВД я знал также, что правые в Советском Союзе блокируются с меньшеви­ками. Именно поэтому я в своей работе в НКВД не принимал никаких мер к разгрому меньшевистских организаций, вопреки тому, что материалы об их активизации поступали из ряда краев и областей.

Вопрос. Вам предъявляется документ из материалов НКВД, в котором сообщается о меньшевистском центре за границей и об активной его работе в СССР. На этом документе в ноябре 1935 года наложена следующая резолюция: «Это давно не партия, и возиться с ними не стоит». Это вы писали?

Ответ. Да, эту резолюцию писал я. Это только одно из прояв­лений того, как я оберегал от провала и отводил удар от мень­шевиков потому, что они находились в контакте с правыми. В повседневной работе по моим указаниям это делал Молчанов. Помню, например, что в 1935 году Молчанов смазал дело груп­пы чекистов-меньшевиков, потому что через них могла быть вскрыта вся меньшевистская организация и вместе с ними и пра­вые. Это было сразу же после убийства Кирова, когда возмож­ность нашего провала являлась очень реальной, потому что с это­го времени начинается систематическое и настойчивое вползание в дела НКВД Ежова. А Ежова, я, кажется, об этом уже говорил, мы боялись больше всего.

Вопрос. Почему «больше всего»?

Ответ. Потому что с другими руководителями партии и пра­вительства по делам НКВД говорил лично я сам, никого другого из аппарата НКВД я не подпускал. Поэтому опасность прогово­риться, показать не то, что надо, более или менее исключалась. Правда, это не спасало меня от подозрений и недоверия, но тут вина не моя. В этом больше всего сказывалась прозорливость и чутье тех, с кем мне приходилось говорить. Но Ежов пришел в аппарат, обходя меня, он спускался непосредственно в оператив­ные отделы, влезал сам во все дела. Это было в начале 1936 года, когда начались только дела по троцкистской организации. Но постепенно тревога усиливалась: Ежов, должно быть, раскусил нашу тактику. Он не удовлетворялся разговорами и докладами, которые ему делал Молчанов. Он стал ходить сам к следователям на допросы, стал сам вызывать и допрашивать арестованных, бе­седовать с рядовыми сотрудниками аппарата и т. п. Тут мы были бессильны: ни договориться с сотрудниками, ни инструктировать их, что говорить Ежову, нельзя было. Словом, Ежов подбирался к нам. Это мы все чувствовали. Меры, которые я применял к изоляции Ежова от аппарата НКВД, ничего не давали.

Вопрос. Какие меры к изоляции тов. Ежова от НКВД вы при­нимали?

Ответ. Вкратце я об этом сказал выше. Я запрещал давать Ежову какую-либо информацию, помимо меня. Я пытался все­ми силами преградить путь Ежову к аппарату НКВД. В этом ак­тивно содействовал мне Молчанов. Даже тогда, когда через наши головы Ежов все же ходил в кабинет к следователям, Молчанов принимал все меры к тому, чтобы не все ему показать. Молча­нов давал указания следователям при Ежове ничего не говорить, допрос прекращать.

Когда я и Молчанов узнавали, что Ежов приедет из ЦК в НКВД, мы предварительно составляли список арестованных, ко­торых можно показывать Ежову, с тем, чтобы не вызывались на допросы те из арестованных, которые могут что-либо лишнее показать. Но это не помогло. Ежов, должно быть, и тут нас рас­кусил: он предварительно звонил из ЦК и требовал вызвать на допрос арестованных, которых он называл по фамилиям. И мы вынуждены были это делать. Таким образом, все мои попытки изолировать Ежова от аппарата НКВД рушились.

Под нажимом ЦК, который осуществлялся через Ежова, дело по вскрытию центра троцкистско-зиновьевской организации раз­ворачивалось, и опасность нашего провала все возрастала. И тогда впервые у меня появилась мысль о необходимости локализовать Ежова, убрать его.

Вопрос. Когда это было?

Ответ. Это было в 1936 году, примерно в июне месяце (после пленума ЦК), когда я окончательно убедился в том, что попыт­ка свернуть следствие по троцкистам на группу Шемелева, Оль-берга не удалась и что придется идти на дальнейший разворот следствия.

Вопрос. Что вы предприняли, как вы организовали покушение на тов. Ежова?

Ответ. Тут надо сказать следующее: прямого покушения на убийство Ежова я тогда не организовывал. В мои планы это не входило, и я просто опасался это делать. Во всех случаях, как бы тщательно это покушение не было организовано, отвечал бы я. Хотя бы потому, что плохо охранял. Я понимал, что в той ситуа­ции, которая тогда создалась, мне это грозило во всяком случае отстранением от работы в НКВД. А это означало полное круше­ние моих заговорщических планов. Кроме того, убийство одного Ежова ничего реального в широком плане заговора не дало бы мне.

Что мне требовалось? Нужно было во что бы то ни стало от­странить Ежова от участия в следствии по троцкистско-зиновь-евскому центру, хотя бы только на время следствия, и тем самым дать нам возможность свернуть дело. Это было главное. Проду­мывая пути, как лучше всего это осуществить, я пришел к выво­ду, что наиболее безопасный путь — это отравление Ежова каким-нибудь медленнодействующим ядом.

Вопрос. Почему вы остановились именно на этом средстве?

Ответ. Очень просто: во-первых, это наиболее незаметный способ. Во-вторых, я учитывал при этом, что незначительное вмешательство яда при слабом, как мне казалось, здоровье Ежо­ва может вызвать достаточную реакцию, которая если не приве­дет к смерти, то во всяком случае, прикует его к постели и тем самым освободит нас от его вмешательства в следствие.

Вопрос. Что вы практически предприняли?

Ответ. По этому вопросу я говорил с Паукером и Воловичем и с Булановым. Объяснив сложившуюся ситуацию, я сказал им о своем плане отравления Ежова. Паукер заявил мне тогда, что он осуществит этот план путем отравления квартиры Ежова че­рез своих людей, обслуживающих квартиру (Ежов жил в доме НКВД и обслуживался также по линии НКВД).

Вопрос. И Паукер отравлял квартиру Ежова?

Ответ. Это мне не известно, Паукер мне об этом не докла­дывал.

Вопрос. Как так «неизвестно»? Вы даете задание Паукеру от­равить квартиру тов. Ежова, вы лично заинтересованы в осуще-

ствлении этого акта и не интересуетесь у Паукера, что и как он делает?

Ответ. Это было на протяжении последних двух-трех месяцев моей работы в НКВД. Я был в паническом состоянии и, дав за­дание Паукеру, не проследил исполнения этого задания.

Вопрос. Но для отравления требовался яд. Вы показываете, что решили произвести отравление медленнодействующими ядами. Какой это был яд, и где вы его взяли?

Ответ. У Паукера, Воловича и Буланова ядов было доста­точно. Наконец, можно было достать яд из лаборатории Серебрянского. Но где они доставали, и какой яд был при­менен в данном случае, и применялся ли он вообще, я не знаю.

Вопрос. А откуда у Паукера, Воловича, Буланова и Серебрян­ского имелись яды? Для каких целей они хранились?

Ответ. Ядами для служебных целей занимался Серебрянский. Их производили у него в лаборатории и привозили для него из заграницы через Оперод. Поэтому яды всегда имелись в достаточ­ном количестве и в различных рецептурах. Я прошу записать, что никакого отношения Серебрянский к моей преступной деятель­ности не имеет. Если у него и брали яды, то он, конечно, не знал, для чего они предназначены.

Вопрос. Значит, вы утверждаете, что вам неизвестно, произве­дено ли было отравление тов. Ежова?

Ответ. Да, я это утверждаю.

Вопрос. Но задание Паукеру вы давали?

Ответ. Да, давал задание Паукеру и Воловичу.

Вопрос. И они должны были произвести отравление через сво­их людей, обслуживающих квартиру тов. Ежова?

Ответ. Да.

Вопрос. Через кого именно?

Ответ. Этого я тоже не знаю.

Вопрос. Но что значит «через своих людей»?

Ответ. Я думаю, что через сотрудников Оперода.

Вопрос. Завербованных Паукером?

Ответ. Для этого вовсе не требовалось их вербовать, Паукер мог использовать кого-либо из прислуги в квартире Ежова, не вербуя, а просто втемную.

Вопрос. Но как же это было сделано?

Ответ. Я не знаю, сделано ли это вообще. Я предполагаю, что ничего не сделали.

Вопрос. Почему вы так предполагаете?

Ответ. По очень простым признакам. Ежов летом 1936 года все время работал, в отпуск не уезжал и, кажется, даже не болел, а

после моего ухода из НКВД сразу же приступил к работе, и от­равление было произведено уже в служебном кабинете Ежова в здании НКВД.

Вопрос. Как было произведено отравление служебного каби­нета тов. Ежова в здании НКВД?

Ответ. Мое отстранение от работы в НКВД, приход на мое место Ежова означали полный провал нашего заговора, потому что удержать начавшийся и далеко зашедший разгром троцкист-ско-зиновьевской организации нельзя было. Это ясно чувствова­лось еще за некоторое время до моего снятия, а приход Ежова в НКВД означал, что разгром пойдет значительно глубже (как это было на самом деле) и что через правых доберутся и до меня, в частности. Тут думать уже не над чем было, нужно было действо­вать решительно и быстро. Правда, все мои люди оставались в НКВД, но это никак не гарантировало от провала. Ежов раско­пает все — надо избавиться от Ежова. Это было единственное решение, к которому я пришел и которое я начал решительно готовить.

Вопрос. Вы все же не ответили на вопрос, как вы отравляли кабинет тов. Ежова?

Ответ. 28 или 29 сентября 1936 года, точно не помню, я вы­звал к себе в кабинет Буланова, велел приготовить смесь рту­ти с какой-нибудь кислотой и опрыскать ею кабинет и приле­гающие к нему комнаты. Смесь эту приготовил Буланов вмес­те с Саволайненом в моем присутствии, перед моим уходом кабинет был опрыскан этим составом. 1 октября 1936 года я уехал в отпуск. Перед самым отъездом я поручил Иванову Лав­рентию созвониться с Булановым и предложить ему от моего имени опрыскивание кабинета продолжать. И они, наверное, это делали.

Вопрос. Значит, опрыскивание производилось раствором рту­ти с какой-то кислотой?

Ответ. Да.

Вопрос. А вы лично давали Буланову какие-либо яды?

Ответ. Нет, не давал.

Вопрос. Это неверно. Буланов показывает, что 28 сентября 1936 года у себя в кабинете вы дали ему две ампулы с каким-то ядом, которым предложили дополнительно опрыскивать кабинет тов. Ежова.

Ответ. Никогда яда я Буланову не давал. Может быть, он и опрыскивал каким-либо другим ядом, но это уже без меня, и я об этом ничего не знаю.

Вопрос. Буланов приводит детали и обстановку, при которой вы вручили ему эти ампулы с ядом. Он говорит, что вы вынули

их из шкатулки, хранившейся в несгораемом шкафу у вас в ка­бинете, и что они были «явно заграничного происхождения».

Ответ. Я не помню таких деталей, и я не помню, чтобы я да­вал Буланову какие-то яды.

Вопрос. Значит, первое отравление кабинета тов. Ежова про­изводили Буланов и Саволайнен в вашем присутствии?

Ответ. Да, в моем присутствии. Должно быть, это было 29 сен­тября, а первого октября я уехал в отпуск.

Вопрос. И во время вашего пребывания в отпуске опрыскива­ние продолжалось?

Ответ. Должно быть.

Вопрос. А после вашего приезда?

Ответ. Уже работая в Наркомсвязи, я как-то спросил Иванова Лаврентия, как идут дела у Буланова с отравлением кабинета Ежова. Он ответил мне, что все в порядке, что Буланов совмест­но с Саволайненом работу продолжают. Лично я Буланова в этот период не видел и его самого не спрашивал. Вообще, после мое­го приезда из отпуска, я почти никого из моих людей, оставшихся на работе в аппарате НКВД, по соображениям конспирации не встречал и с ними не беседовал.

Вопрос. Вы говорите, что почти никого не видели. Что это значит? Кого же вы видели, с кем и о чем говорили?

Ответ. Видел и имел короткую беседу с Молчановым, после того, как узнал, что он снят с работы в СПО и уезжает в Бело­руссию. Это было в последние дни работы Чрезвычайного съез­да Советов в начале декабря 1936 года. Я встретил Молчанова в кулуарах съезда и там говорил с ним.

Вопрос. О чем вы беседовали с Молчановым?

Ответ. Снятие Молчанова меня сильно встревожило. Как раз по линии СПО легче всего можно было добраться до нитей мое­го заговора, и мне было совершенно ясно, что первой жертвой будет Молчанов, что он будет арестован. Поэтому я счел необ­ходимым предупредить его, чтобы он на следствии не сдавался. Я так прямо и сказал ему: «Не говори ничего. Не все еще поте­ряно, я вас выручу».

Вопрос. На каком основании вы обещали Молчанову выручить его? Как вы предполагали это сделать?

Ответ. Я знал, что идет подготовка покушения на Ежова, как путем отравления его кабинета, так и по линии Воловича (об этом я показывал на предыдущих допросах), и я надеялся, что, покончив с Ежовым, легче будет спрятать концы нашего заговора.

Вопрос. А вы не говорили Молчанову, что собираетесь вернуть­ся в НКВД?

Ответ. Может быть, и говорил, но лично у меня на этот счет иллюзий не было. Если я и говорил об этом Молчанову, или кому-нибудь другому, то больше всего для придачи бодрости.

Записано с моих слов верно, мною прочитано. Г. Ягода

Допросили:

Нач. отд. 4 отдела ГУГБ капитан государств, без. Коган

Опер, уполн. 4 отдела ГУГБ лейтенант государств, без. Лернер

ЦА ФСБ. Ф. Н-13614. Т. 2. Л. 117-145.


 

В. М. Примаков и другие военные были полностью реабили­тированы в 1957 году. (Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 42— 73.) А. И. Рыков, Н. И. Бухарин и другие были реабилитирова­ны в 1988 году. (Известия ЦК КПСС. 1989. № 5. С. 69—92.)

Б. И. Николаевский (1887—1966), в 1903—1906 годах - боль­шевик, затем меньшевик, политэмигрант. Николаевский опроверг сообщения о получении каких-либо пакетов от Рыкова. (Социа­листический вестник. 1938. № 5. С. 12.)